Сканировал Владимир Шустров

Герберт Уэллс

БОРЬБА МИРОВ

Роман



Государственное издательство детской литературы
Наркомпроса РСФСР
Москва 1945 Ленинград

ИЛЛЮСТРАЦИИ АЛЬВЭМ-КОРРЭА

Герберт Уэллс, современный английский писатель, родился в 1866 году, в Лондоне. Литературную дея­тельность Уэллс начал как газетный фельетонист и очеркист.

Его первым значительным научно-фантастиче­ским произведением был роман „Машина времени" (1895 год), но мировую известность ему принесли романы: „Человек-невидимка" (1897 год) и „Борьба миров", вышедший в 1898 году.

Уэллс написал также ряд реалистических рома­нов, характеризующих быт современной Англии („Киппс", „Мистер Полли", „Страстная дружба"), но у нас, в СССР, наибольшей известностью поль­зуются его научно-фантастические произведения: „Остров доктора Моро", „Первые люди на луне", „Освобожденный мир", „Война в воздухе", „Пища богов".

В настоящем издании нами использованы ста­рые иллюстрации бельгийского художника Альвэм-Коррэа.

Отзывы и пожелания направляйте по адресу: Ленинград, внутри Гостиного Двора, помещение 55, Лендетгиз.



Книга первая

ПРИБЫТИЕ МАРСИАН


I

Канун войны

Кто поверил бы в последние годы XIX столетия, что за жизнью людей зорко и пристально наблюдают разумные существа, своими познаниями и могуществом значи­тельно превосходящие человека, хотя такие же смертные, как он; что людей, поглощенных своими каждодневными интересами, изучают почти так же внимательно, как био­лог, вооруженный микроскопом, изучает жизнь крохотных организмов, снующих и размножающихся в капле воды? С бесконечным самодовольством люди копошились на по­верхности земного шара, озабоченные своими мелкими делишками и безмятежно уверенные в собственной власти над материей. Весьма возможно, что инфузории под мик­роскопом тешат себя такими же иллюзиями. Никому не приходило в голову, что какая-либо опасность может гро­зить человечеству со стороны более старых миров, рассеян­ных в пространстве. Стоит напомнить здесь некоторые об­щераспространенные взгляды тех невозвратно минувших дней: в самом крайнем случае обитатели Земли соглаша­лись допустить, что на Марсе живут какие-то твари, отчасти похожие на людей, но гораздо менее развитые и гото­вые радостно приветствовать всякую попытку их просветить. А в действительности, через бездну мирового прост­ранства на Землю глядели завистливыми глазами разумные создания, стоящие настолько же выше нас, насколько мы стоим выше бессловесных животных, создания могучие, холодные и бесстрастные, которые медленно, но неуклонно обдумывали свои враждебные нам планы. И вот, в самом начале XX века нашему горделивому самомнению был внезапно нанесен жестокий удар.

Вряд ли нужно напоминать здесь читателю, что Марс отстоит от Солнца в среднем на 228 000 000 километров и потому получает вдвое меньше тепла и света, чем наш земной мир. Если гипотеза о возникновении солнечной си­стемы из большой центральной туманности верна хотя бы отчасти, то Марс гораздо старше Земли, и жизнь должна была возникнуть на его поверхности задолго до того, как наша планета успела выйти из полужидкого состояния. По своей массе он в семь раз меньше Земли, а потому гораз­до скорее мог остыть до температуры, допускающей заро­ждение жизни. На Марсе есть воздух, вода и все другие условия, необходимые для существования органического мира.

Но человек тщеславен, и это ослепляет его. До самого конца XIX века ни один писатель не высказал догадки, что умственное развитие на Марсе ушло далеко вперед и до­стигло гораздо более высокого уровня, чем на Земле. Ни­кто не понимал и того, что если Марс старше Земли, мень­ше ее по размерам и беднее теплом и светом, то жизнь на его поверхности не только дальше от своего начала, но и ближе к своему концу.

Излучение тепла в мировое пространство должно ко­гда-нибудь сильно охладить и нашу планету. На Марсе этот процесс ушел, без сомнения, гораздо дальше. Хотя физические условия Марса еще во многом остаются для нас загадкой, мы все-таки знаем, что там даже на эквато­ре температура в полдень не выше, чем у нас в самую хо­лодную зиму. Атмосфера Марса гораздо более разрежена, чем земная; усыхающие океаны покрывают только треть его поверхности.

В течение долгой зимы около полюсов Марса скопляют­ся огромные снежные массы, которые с наступлением ве­сенней оттепели периодически затопляют умеренные поясы. Последняя стадия умирания планеты, невообразимо далекая для нас, у обитателей Марса сделалась злободневным вопросом. Под давлением неотложной необходимости их умственные способности изощрились, могущество выросло, сердца окаменели. Вооруженные такими инстру­ментами и знаниями, о которых мы можем только меч­тать, они видели в небесной шири, в 60 000 000 километров от себя, по направлению к Солнцу, утреннюю звезду на­дежды — нашу более теплую планету, зеленоватую от растительности, серую от водных пространств, с туманной атмосферой, красноречиво свидетельствующей о плодородии, с поблескивающими сквозь облачную завесу широки­ми полосами населенных материков и узкими морями, где сновали суда.

Мы — люди, населяющие Землю, — должны были ка­заться им такими же чуждыми и жалкими, как нам — обезьяны и лемуры. Рассудком мы понимаем, что жизнь — это непрерывная борьба за существование; очевидно, и в умах марсиан укоренилось то же самое убеждение. Их мир уже начал застывать, а на Земле все еще ключом бьет жизнь. Но, на взгляд марсиан, это жизнь каких-то ни­чтожных животных. Завоевать новый мир — где-нибудь по­ближе к Солнцу — в этом их единственное спасение от гибели, неуклонно надвигающейся с каждым новым поко­лением.

Прежде чем осуждать их слишком строго, мы должны вспомнить, как беспощадно представители нашей собствен­ной породы истребляли не только животных, вроде ныне исчезнувшего бизона или додо1, но и целые человеческие расы. Так, например, тасманийцы — бесспорно, такие же люди, как мы, — были вырезаны поголовно в истреби­тельной войне, которую белые колонисты вели против них в течение пятидесяти лет. Неужели мы сами так свято ис­полняем заповеди милосердия, что имеем право возму­щаться жестокостью марсиан?

1 Додо — вымершая птица из семейства дронтов.

По-видимому, марсиане рассчитали свой десант с необык­новенной точностью, — их математические познания явно превосходят наши, — и они провели всю подготовительную работу с удивительным единодушием. Если бы наши ин­струменты были более совершенны, мы могли бы заметить надвигавшуюся беду задолго до конца девятнадцатого столетия. Некоторые ученые, например, Скиапарелли, на­блюдали красную планету (разве не странно, кстати сказать, что в течение многих веков Марс считался звездой войны), но им не удавалось разъяснить происхождение дрожащих световых точек, которые они умели так хорошо наносить на свои карты.

Все это время марсиане, очевидно, готовились к своему предприятию.

Во время противостояния 1894 года на освещенной части диска был виден сильный свет, замеченный сначала Ликк-ской обсерваторией, затем Перротеном в Ницце, а затем и другими наблюдателями. Мы, англичане, впервые прочи­тали об этом в журнале „Nature" («Природа»), в номере от 2 августа. Я склонен думать, что то был выстрел из гро­мадной пушки, поставленной в глубине шахты на Марсе.

Такие же странные световые вспышки, казавшиеся тогда необъяснимыми, наблюдались на том же самом месте и во время двух последующих противостояний.

Гроза разразилась над нами шесть лет назад. Когда Марс приблизился к противостоянию, Ловелл из своей об­серватории на острове Яве сообщил по телеграфу в Меж­дународное астрономическое бюро сенсационную новость о громадном взрыве раскаленных газов на соседней пла­нете. Взрыв произошел около полуночи 12-го числа. Спек­троскоп, которым Ловелл не преминул воспользоваться, обнаружил массу воспламененных газов, главным образом водорода, двигавшуюся к Земле с чудовищной быстротой. Поток огня перестал быть видимым около четверти первого. Ловелл сравнил его со вспышкой раскаленных газов, вы­рывающихся из дула орудия.

Сравнение было удачное. Однако на следующий день в газетах не появилось никакого сообщения об этом, если не считать небольшой заметки в „Daily Telegraph" («Еже­дневный Телеграф»), и мир не был своевременно преду­прежден о самой серьезной из всех опасностей, когда-либо грозивших человечеству. Я тоже, вероятно, ничего не уз­нал бы об извержении на Марсе, если бы случайно не встретился с Оджилви, известным астрономом, проживав­шим в Оттершоу. Оджилви был очень взволнован только что полученной новостью и от избытка чувств пригласил меня принять в ту же ночь участие в его наблюдениях над красной планетой.



Астроном Ловелл заметил поток раскаленных газов.

Несмотря на все, что случилось после, я до сих пор вспоминаю наше ночное бдение: темная и тихая обсерва­тория; прикрытый фонарь в углу, бросающий слабый свет на пол: равномерное тиканье часового механизма в телескопе; большая щель в потолке — продолговатая бездна, испещренная пылью звезд. Оджилви невидимкой двигался по обсерватории, и только шум шагов указывал на его при­сутствие. Заглянув в телескоп, можно было увидеть тем­но-синий круг с маленькой плававшей в нем круглой пла­нетой. Она казалась такой крошечной, такой светлой, та­кой безобидной и мирной со своими едва заметными по­перечными полосами, со слегка сплющенной окружностью. Она была так мала, так серебристо-тепла, эта световая булавочная головка! Казалось, будто она слегка покачивается, но в действительности это вибрировал телескоп от толчков часового механизма, удерживавшего планету в поле зрения.

Наблюдая за звездочкой, я заметил, что она то умень­шается, то увеличивается, то приближается, то удаляется. На самом деле этого, конечно, не было, — обманчивое впечатление вызывалось усталостью глаза. Больше шести­десяти миллионов километров пустого пространства отде­ляли от нас эту звезду. Немногие могут представить себе всю необъятность пустоты, в которой реют пылинки мате­риальной вселенной.

Вблизи планеты — я помню — виднелись три малень­кие светящиеся точки: три телескопические звезды, бесконечно далекие, а вокруг — неизмеримый мрак пустого пространства. Вы знаете, какой вид имеет эта бездна в морозную звездную ночь. В телескоп она кажется еще глубже. И вот из этой неизмеримой глубины, невидимо для меня, но стремительно и неуклонно, приближаясь на мно­гие тысячи километров с каждой минутой, падало то, что должно было принести на Землю столько борьбы, страда­ния и смертей.

Конечно, наблюдая планету, я ни о чем таком не дога­дывался. Да и никому на Земле не могла прийти в голову мысль об этом безошибочно направленном метательном снаряде.

В эту ночь новый поток газа оторвался от далекой пла­неты. Я сам видел его. Красноватая вспышка появилась на краю диска в тот самый миг, когда хронометр пробил пол­ночь. Я сказал об этом Оджилви, и он занял мое место. Ночь была теплая, и мне захотелось пить. Ощупью, нелов­ко ступая в темноте, я побрел к столику, где стоял си­фон с содовой водой, как вдруг Оджилви вскрикнул при виде несущегося к нам воспламененного газа.

В эту ночь новый невидимый снаряд был пущен с Мар­са на Землю — ровно через сутки, с точностью до одной се­кунды, после первого. Помню, я сидел за столом во мра­ке, и красно-зеленые пятна плавали у меня перед глазами. Хотелось курить, а спичек не было. Я не подозревал ни действительного значения этой мгновенной вспышки, ни того, что за ней последует. Оджилви продолжал свои на­блюдения до часу ночи. В час он прекратил их; мы зажгли фонарь и отправились к нему на квартиру. Внизу, в темноте, чернели городки Оттершоу и Чертси, погруженные в мирный сон.

Оджилви в эту ночь разглагольствовал об условиях жизни на Марсе и высмеивал вульгарное мнение, будто обитатели Марса подают нам сигналы. Он полагал, что на планету упал целый град метеоритов, или что там про­изошло огромное вулканическое извержение. Он доказы­вал мне, как мало вероятности, чтобы органическое раз­витие шло тем же самым путем на двух соседних пла­нетах.

— Миллион шансов против одного, что на Марсе нет человекообразных существ, — говорил он.

Сотни наблюдателей видели пламя в эту и в после­дующую ночь, и так десять ночей подряд, каждый раз около полуночи. Почему выстрелы прекратились после де­сятой ночи, этого никто на Земле не пытался объяснить. Быть может, газ, распространявшийся при стрельбе, при­чинял какие-нибудь неудобства марсианам. Густые клубы дыма или пыли, замеченные в наиболее сильные земные телескопы в виде маленьких, серых, волнообразных пятен, расползались в чистой атмосфере планеты и затемняли ее хорошо знакомые очертания.

Наконец все газеты заговорили об этих странных яв­лениях. Здесь и там начали печататься популярные статьи о деятельности вулканов на Марсе. Помнится, юмористи­ческий журнал „Punch" («Петрушка») очень остроумно воспользовался этим для политической карикатуры. А меж­ду тем никому не ведомые снаряды летели с Марса к Зем­ле через пустую бездну пространства, со скоростью мно­гих километров в секунду, приближаясь с каждым днем, с каждым часом. Мне кажется теперь странным, как это люди могли 'волноваться своими мелочными заботами, ко­гда над ними уже нависла гибель. Помню, как ликовал Маркхем, получив новый фотографический снимок плане­ты для иллюстрированного еженедельника, который он тогда издавал. Люди нашего времени вряд ли представ­ляют себе, как многочисленны и предприимчивы были га­зеты в девятнадцатом столетии. Что касается меня само­го, то я с величайшим рвением учился ездить на велоси­педе и писал ряд статей, обсуждавших вероятное развитие нравственности в связи с прогрессом цивилизации.

Однажды ночью (первый метательный снаряд уже на­ходился тогда в 16 000 000 километров от нас) я вышел с женой погулять. Небо было звездное; я объяснял ей знаки Зодиака и показал Марс — приближавшуюся к зе­ниту яркую точку света, на ко­торую было направлено теперь так много телескопов. Ночь была теплая. Толпа гуляющих из Чертси и Эйльворта, воз­вращаясь домой, пошла мимо нас с пением и музыкой. В верхних этажах горели огни, и люди ложились спать. С железнодорожной станции издалека доносился грохот маневрирующих поездов; смягченный расстоянием, он звучал почти как мелодия. Жена предло­жила мне полюбоваться на красные, зеленые и желтые сигнальные огни, повисшие, как узор, на фоне ночного неба. Все вокруг нас казалось таким спокойным и безопасным.

II

Падающая звезда

Затем наступила ночь первой падающей звезды. Ее заметили на рассвете. В виде огненной полосы пронеслась она над Винчестером очень высоко, с запада на восток. Сотни людей видели ее и приняли за обыкновенный метео­рит. По описанию Альбина, она оставляла за собой зеле­новатый след, светившийся несколько секунд. Деннинг, наш величайший авторитет в вопросе о метеоритах, утверждает, что падающая звезда стала видимой уже на расстоянии ста пятидесяти километров. Ему показалось, что она упала на Землю приблизительно в полутораста километрах к востоку от того места, где он находился.

Я в этот час был дома и писал у себя в кабинете. Но, хотя мои окна, достигавшие до самого пола, были обра­щены к Оттершоу и штора была поднята (в те годы я любил смотреть на ночное небо), я ничего не заметил. А между тем странный предмет, самый необычный из всех, когда-либо падавших на Землю из мирового пространства, упал в то время, как я сидел у себя, и я увидел бы его, если бы только поднял голову. Некоторые, видевшие этот полет, говорят, что он сопровождался свистящим звуком. Но сам я ничего не слышал. Многие жители Беркшайра, Серрея и

Миддльсекса заметили падение снаряда и пред­положили, что упал новый метеорит. В эту ночь никто, ка­жется, не потрудился пойти взглянуть на упавшую массу.

Но рано утром бедный Оджилви, тоже видевший па­дающую звезду и убежденный, что метеорит лежит где-то на лугах между Хорзеллом, Оттершоу и Уокингом, отпра­вился на поиски. Вскоре после рассвета неподалеку от ям, где добывают песок, он нашел громадную воронку, выры­тую упавшим телом. Песок и гравий со страшной силой разбросало среди вереска и кустарников, — кучи видны были километра за два. К востоку от этого места вереск воспламенился, и тонкий голубой дымок поднимался на­встречу утренней заре.

Само упавшее тело зарылось в песок и лежало среди раскиданных обломков разбитой в щепы сосны. Его верхняя часть, поднимавшаяся над землей, имела вид громадного обгоревшего цилиндра; его поверхность была покрыта толстым чешуйчатым слоем темного нагара. В диаметре цилиндр достигал метров тридцати пяти, если не больше. Оджилви поспешил к этой массе, пораженный ее объемом и



Высоко в атмосфере показалась огненная полоса.

очертаниями, так как обыкновенно метеориты бы­вают более или менее правильной шарообразной формы. Но цилиндр так раскалился при полете сквозь атмосферу, что близко подойти к нему было невозможно. Похожий на жужжание шум, слышавшийся внутри цилиндра, Оджилви приписал неравномерному охлаждению его поверхности. Тогда ему еще не пришло в голову, что цилиндр может быть полым.

Оджилви стоял у края образовавшейся ямы, удивляясь необычной форме и цвету цилиндра, и уже начал смутно догадываться, что падение его отнюдь нельзя считать про­стой случайностью. Раннее утро было удивительно тихое, солнце, только что осветившее сосны вблизи Уэйбриджа, слегка пригревало. Оджилви не помнил, чтобы он слы­шал пение птиц в это утро; даже ветерок не шелестел в листве, и только внутри покрытого нагаром цилиндра что-то тихонько копошилось. На лугу не было видно ни души.

Вдруг он с изумлением заметил, что слои нагара, се­рой коркой покрывавшего метеорит, отваливаются от за­кругленной верхушки. Они падали на песок, точно хлопья снега или капли дождя. Но вот отвалился большой кусок и так громко ударился оземь, что у Оджилви замерло сердце.

В первую минуту он ничего не мог понять и, не обращая внимания на сильный жар, спустился в яму, к самому ци­линдру, чтобы рассмотреть его получше. Он все еще пола­гал, что это загадочное явление вызывается остыванием метеорита. Но непонятно было, почему нагар спадает только с одного конца цилиндра.

И тут он увидел, что круглая верхушка начала ти­хонько вращаться. Она двигалась очень медленно. Оджилви заметил ее перемещение только потому, что черная метка, находившаяся пять минут назад прямо против него, теперь очутилась на противоположной стороне. Все же он не вполне понимал, что такое здесь происходит, пока не услышал глухого, скребущего звука и не увидел, что чер­ная метка продвинулась вперед почти на целый дюйм. Тогда внезапная догадка мелькнула в его уме: цилиндр был искусственный, полый, с отвинчивающейся крышкой. И кто-то отвинчивал ее изнутри.

— Боже мой! — воскликнул Оджилви. — Там сидит человек! Люди, зажаренные до полусмерти! Они пытаются выбраться оттуда...

Вдруг его осенило: падение цилиндра он сопоставил со вспышкой на Марсе.

Так жутко было думать о запертом в раскаленной коробке живом существе, что он, забыв про жар, подошел к цилиндру еще ближе, чтобы помочь отвернуть винт. Но, к счастью, дуновение горячего воздуха остановило его прежде, чем он успел обжечься о раскаленный металл. Оджилви постоял один миг в нерешительности, потом выкарабкался из ямы и побежал в Уокинг. Было около шести часов утра. Он встретил ломового извозчика и пытался растолковать ему, в чем дело. Но его слова и внешность были так дики, — шляпу он потерял в яме, — что извозчик, не останавливаясь, проехал мимо. Столь же безуспешно обратился он к трактирному слуге, который только что отворил ворота постоялого двора у Хорзеллского моста. Парень вообразил, что имеет дело с сумасшедшим, убежавшим из-под надзора, и хотел заманить его в трактир. Это немного отрезвило Оджилви. Увидев лондонского журналиста Гендерсона, работавшего у себя в садике, он обратился к нему через плетень, стараясь говорить по возможности спокойно.

— Гендерсон, — начал он, — видели вы вчера ночью падающую звезду?

— Ну и что же? — откликнулся Гендерсон.

— Она теперь лежит на Хорзеллском лугу.

— Господи боже! — воскликнул Гендерсон. — Упавший метеорит. Это здорово!

— Нет, это не простой метеорит. Это цилиндр, искусственный цилиндр. И внутри его что-то есть.

Гендерсон выпрямился с лопатой в руке.

— Что такое? — переспросил он; он был глух на одно ухо.

Оджилви рассказал все, что видел. Гендерсон на минуту задумался. Потом бросил лопату, схватил пиджак и вышел на дорогу. Оба поспешно отправились обратно на луг. Цилиндр лежал в том же положении. Но теперь звуки внутри его прекратились, и узкая полоса блестящего металла появилась между крышкой и корпусом цилиндра. Воздух или вырывался наружу, или входил внутрь с тонким шипящим звуком.

Они прислушались, постучали палкой по нагару и не получив ответа, решили, что люди, прилетевшие в цилиндре, потеряли сознание или умерли.

Конечно, вдвоем они ниче­го не могли сделать. Они крик­нули несколько слов ободре­ния, обещали вернуться и от­правились в город за помощью. Обсыпанные песком, возбуж­денные и растерянные, они бе­жали по узкой улице в тот ранний час, когда лавочники снимают ставни с витрин, а обыватели раскрывают окна своих спален. Гендерсон прежде всего отправился на желез­нодорожную станцию, чтобы сообщить новость по телеграфу в Лондон. Недавние статьи в газетах уже подготовили публику к этому ошеломляю­щему известию.

Около восьми часов утра толпа мальчишек и всякого праздного люда отправилась на луг поглазеть на «мерт­вых людей с Марса». Именно в таких словах рассказыва­лась сперва вся эта история. Я впервые услышал ее от мальчугана-газетчика в начале девятого, когда вышел ку­пить номep «Daily chronicle» («Ежедневной Хроники»). Ко­нечно, я был очень удивлен и немедленно направился че­рез мост в Оттершоу к песочным ямам.

III

На Хорзеллском лугу

Я застал там уже целую толпу, — пожалуй, человек двадцать, собравшихся около огромной воронки, в которой лежал цилиндр. Я уже описывал внешний вид этого колос­сального снаряда, до половины зарывшегося в землю. Дерн и гравий вокруг него обуглились, точно от внезап­ного взрыва. Очевидно, удар вызвал огненную вспышку. Гендерсона и Оджилви там не было. Вероятно, они рас­судили, что до поры до времени ничего нельзя сделать, и ушли завтракать на дачу к Гендерсону.

Четыре; или пять мальчиков сидели на краю ямы, болтая ногами. Они забавлялись, бросая камешки в гигантскую массу, пока я не остановил их. Тогда они начали играть в пятнашки, вертясь около взрослых.

Среди зрителей были два велосипедиста, садовник, ра­ботавший поденно, — иногда и я нанимал его, — моло­денькая женщина с грудным ребенком, мясник Грегг со своим малышом, несколько завзятых бездельников и маль­чишек, подающих мячи при игре в гольф. Такого рода пуб­лика обычно шатается вблизи станции. Говорили мало. В Англии того времени простые люди имели очень смутное понятие об астрономии. Большинство спокойно посма­тривало на плоскую крышку цилиндра, находившуюся в том же положении, в каком ее оставили Оджилви и Гендерсон. Я думаю, что все были разочарованы, найдя неподвижный цилиндр вместо обуглившихся тел. Пока я стоял там, некоторые ушли домой, — вместо них явились другие. Я спустился в яму, и мне показалось, что я слышу слабое движение у себя под ногами. Крышка несомненно перестала вращаться.



Цилиндр имел вид вкопанного в землю старого газометра.

Только приблизившись почти вплотную к цилиндру, я по-настоящему понял, что это за штука. На первый взгляд он напомнил мне опрокинувшийся экипаж или омнибус, упавший на дорогу. Впрочем, это сравнение не совсем точ­но. Больше всего он походил на ржавый газовый резервуар, до половины закопанный в землю. Необходим был некоторый запас научных сведений, чтобы заметить, что серый нагар на цилиндре был не простой окисью и что желтовато-белый металл, поблескивавший под крышкой, имел отнюдь не обычную окраску. Слово «не земной» ни­чего не говорило воображению большинства зрителей.

Я уже не сомневался, что цилиндр прилетел с Марса, но считал невероятным, чтобы в нем могло находиться какое-нибудь живое существо. Я предположил, что развинчивание совершалось автоматически. Несмотря на возражения Оджилви, я все еще продолжал верить, что на Марсе жи­вут люди. Моя фантазия разыгралась: возможно, что вну­три цилиндра спрятана какая-нибудь рукопись, — сумеем ли мы ее прочесть и перевести? Найдем ли мы там моне­ты и медали? И так далее. Впрочем, цилиндр был, пожа­луй, слишком велик для этого. Меня разбирало нетерпение увидеть его открытым. Около одиннадцати часов, убедив­шись, что ничего особенного не происходит, я вернулся к себе домой, в Мейбери. Но мне было трудно вновь при­няться за работу, посвященную чисто отвлеченным во­просам.

После полудня вид луга сильно изменился. Ранние вы­пуски вечерних газет взбудоражили весь Лондон огром­ными заголовками:

„ПОСЛАНИЕ С МАРСА"

„НЕОБЫЧАЙНОЕ СОБЫТИЕ В УОКИНГЕ"

и так далее. Кроме того, телеграмма, которую Оджилви послал в Международное астрономическое бюро, всполо­шила все обсерватории Соединенного королевства.

На дороге у песочных ям стояло более полудюжины таратаек со станции Уокинг, шарабан из Чобхема и чья-то шикарная коляска. Прикатило множество велосипедистов: несмотря на жаркий день, немало народа пришло пешком из Уокинга и Чертси, так что у песочной ямы собралась довольно внушительная толпа, среди которой я заметил даже изящно одетых дам.

Было очень жарко. На небе ни облачка, внизу — ни малейшего ветерка, и только под редкими соснами можно было найти клочок тени. Вереск уже не горел, но равнина до самого Оттершоу почернела, и над нею еще подымались отвесные струйки дыма. Предприимчивый торговец из бакалейной лавочки на Чобхемской дороге прислал своего сына с ручной тележкой, нагруженной недозрелыми яблоками и имбирным пивом.

Подойдя к краю ямы, я увидел в ней человек шесть, в том числе — Гендерсона, Оджилви и рослого волосатого джентльмена; как я узнал впоследствии, это был Стент, правительственный астроном. Он командовал несколькими рабочими, державшими в руках кирки и лопаты. Стент давал указания отчетливым, резким голосом. Он стоял на цилиндре, который, очевидно, уже остыл. Его лицо было красно, пот катился с него ручьями, и, как видно, он на что-то сердился.

Большая часть цилиндра была откопана, но нижний конец его все еще находился в земле. Оджилви, увидев ме­ня среди собравшейся на краю ямы толпы, окликнул меня по имени и попросил сходить к лорду Хильтону, владельцу этого участка.

Он сказал, что непрестанно увеличивающаяся толпа и в особенности мальчуганы сильно мешают раскопкам. Необходимо обнести яму хотя бы временной оградой, чтобы оттеснить народ.

Далее Оджилви сообщил мне, что порою внутри цилиндра по-прежнему раздается негромкий шум и что рабочим не удалось отвинтить крышку, так как им не за что схватиться. Стенки цилиндра, видимо, очень толсты, и весьма возможно, что слабые звуки, которые мы слышим, являются лишь заглушенными отголосками весьма энергичной возни.

Я с величайшей готовностью согласился исполнить просьбу Оджилви, так как рассчитывал попасть в число привилегированных зрителей после того, как будет поставлена ограда. Я не застал лорда Хильтона, но мне сказа­ли, что его ждут из Лондона с поездом, прибывающим с Ватерлооского вокзала в шесть часов. Часы показывали только четверть шестого. Поэтому я зашел к себе домой, выпил чаю и затем снова отправился на станцию, надеясь перехватить Хильтона по дороге.

IV

Цилиндр развинчивается

Когда я вернулся на луг, солнце уже садилось. Разроз­ненные кучки любопытных спешили из Уокинга; кое-кто возвращался обратно. Толпа вокруг ямы все росла и чер­нела на лимонно-желтом фоне неба: собралось не менее двухсот человек. Слышался гул голосов, и казалось, что у ямы происходит какая-то борьба. Самые причудливые догадки приходили мне на ум. Приблизившись, я услышал голос Стента:

— Назад, осади назад!

Пробежал какой-то мальчуган.

— Оно движется! — кричал он. — Все развинчивается и развинчивается! Мне это не нравится. Пойду-ка я лучше домой.

Я приблизился к толпе. Здесь, действительно, собра­лось от двухсот до трехсот человек, работавших локтями и напиравших друг на друга. Две или три дамы не отста­вали в этом занятии от мужчин.

— Он упал в яму! — крикнул кто-то.

— Назад, назад! — твердили голоса.

Толпа немного отступила, и я протолкался вперед. Все были сильно возбуждены. Я услышал своеобразный жуж­жащий звук, доносившийся из ямы.

— Да осадите же, наконец, этих идиотов! — сказал Оджилви. — Ведь мы не знаем, что прячется в этой про­клятой штуке.

Я увидел молодого человека, — если не ошибаюсь, это был приказчик из Уокинга, — который стоял на цилиндре и пытался выкарабкаться из ямы, куда его столкнула толпа.

Верхнюю часть цилиндра отвинчивали изнутри. Уже об­нажилось не менее двух футов блестящей винтовой нарез­ки. Кто-то пихнул меня сзади, и я едва не свалился на крышку цилиндра. Я обернулся; пока я смотрел в другую сторону, винт, должно быть, вывинтился весь до конца, и крышка со звоном упала на песок. Я ударил локтем сто­явшего позади меня человека и снова повернулся к цилин­дру. Один миг круглое пустое отверстие казалось совер­шенно черным. Солнце било мне прямо в глаза.

Все ожидали, что изнутри покажется человек, быть может, не совсем похожий на нас, земных людей, но все-таки человек. Я, по крайней мере, ждал этого. Но, взгля­нув, увидел что-то копошившееся в темноте, сероватое, волнообразное, движущееся; два диска блеснули вместо глаз. Потом что-то похожее на маленькую серую змею, толщиной в трость, отделилось от шевелящейся кучи и, извиваясь кольцами, стало двигаться прямо ко мне.

Меня охватила внезапная дрожь. Позади меня раздался громкий женский крик. Я обернулся, не спуская, впро­чем, глаз с цилиндра, откуда выползли новые щупальца, и старался отдалиться от края ямы. На лицах окружаю­щих недоумение сменилось ужасом. Со всех сторон доно­сились нечленораздельные вопли. Толпа шарахнулась. При­казчик все еще не мог выкарабкаться из ямы. Я остался один и видел, как на той стороне ямы убегали люди, в том числе Стент. Я снова взглянул на цилиндр, и неизъясни­мый ужас охватил меня. Остолбенев на месте, я стоял и смотрел.



Огромная сероватая круглая туша медленно выбиралась из цилиндра.

Большая сероватая круглая туша, величиной, пожалуй, с медведя, медленно и трудно вылезала из цилиндра. Ко­гда она очутилась на свету, то заблестела, как мокрая кожа. Два большие темные глаза пристально глядели на меня. У чудовища было круглое тело или, точнее говоря, лицо. Под глазами находился рот, края которого пыхтели и дрожали, источая слюну. Тело судорожно дышало и пульсировало. Один мягкий придаток, вроде щупальца, ухватился за край цилиндра, другой — описывал круги в воздухе.


Тот, кто никогда не видел живых марсиан, вряд ли может представить себе все причудливое безобразие их внешнего облика. Своеобразной формы рот в виде римской цифры V, с заостренной верхней губой, полное отсутствие надбровных дуг и подбородка под клинообразной нижней губой, непрерывное дрожание рта, щупальца, как у спрута, шумное дыхание в непривычной атмосфере, неповоротливость и затрудненность движений — результат большей силы притяжения Земли, и главное — необычайно пристальный взгляд огромных глаз, — все это, взятое вместе, вызывало ощущение, близкое к тошноте. Темно-коричневатая маслянистая кожа этих существ напоминала губчатые наросты на древесной коре. В неуклюжей обду­манности медлительных движений было что-то неизъясни­мо страшное. При первой же встрече, с первого взгляда, я был охвачен отвращением и ужасом.

Вдруг чудовище исчезло. Оно перевалилось через край цилиндра и упало в яму, шлепнувшись точно большой ко­жаный тюк. Я слышал, как оно издало какой-то особый, неясный крик, и вслед за первым из этих существ в сум­раке отверстия показалось второе. Тут вызванное ужасом оцепенение вдруг покинуло меня. Я повернулся и побе­жал изо всех сил к деревьям, находившимся метров за сто от цилиндра; я бежал вкось и спотыкался, потому что не мог отвести взгляда от ямы.

Я остановился, задыхаясь, среди молодых сосен и ку­стов дрока и стал ждать, что будет дальше. Весь луг во­круг песочных ям был усеян людьми, которые с таким же любопытством и страхом смотрели на чудовищ или, вер­нее, на кучи гравия, за которыми скрывались чудовища. И вдруг я с ужасом заметил что-то круглое и темное, вы­совывающееся из ямы. Это была голова свалившегося приказчика, казавшаяся совсем черной на ярком фоне за­ката. Уже обрисовались его плечи и бедра, но затем он снова соскользнул вниз; одна только голова осталась на виду. Потом он совсем скрылся, и мне послышался его слабый крик. В первый миг я хотел вернуться и помочь ему, но чувство страха взяло верх.

Больше я ничего не видел: вся внутренность ямы была скрыта кучами песка, нагро­можденными упавшим цилинд­ром. Прохожий, идущий по до­роге из Чобхема или Уокинга, мог бы подивиться следую­щему необычайному зрелищу: целая сотня людей рассыпа­лась по канавам, за кустами, за воротами и изгородями, обменивалась отрывочными вос­клицаниями и пристально смотрела на песчаные кучи. Бочонок с имбирным пивом, покинутый на произвол судьбы, чернел на фоне сияющего неба, а у песочных ям стояли пустые экипажи; лошади ели овес из торб или рыли копытами землю.

V

Тепловой луч

Внешний вид марсиан, выползавших из цилиндра, в котором они прилетели на Землю со своей планеты, каза­лось, парализовал мои движения. Я долго стоял по колен» в вереске и смотрел на песчаную насыпь, скрывавшую ужасных пришельцев. В моей душе страх боролся с любо­пытством.

Я не решался снова приблизиться к яме, хотя мне очень хотелось заглянуть туда. Поэтому я начал кружить, оты­скивая более удобный наблюдательный пункт и ни на минуту не спуская глаз с песочных ям, где засели гости с другой

планеты. Один раз в блеске заката показались три каких-то черных конечности, вроде щупальцев восьминога, и тотчас же спрятались. Потом поднялась тонкая со­ставная мачта, увенчанная сверху медленно вращавшимся диском.

Что это они затевают?

Большинство зрителей разбилось на две группы — од­на из них, поменьше, отступила к Уокингу, другая, по­больше, — к Чобхему. Очевидно, эти люди переживали ту же внутреннюю борьбу, что и я. Невдалеке от меня стояло несколько человек. Я подошел к одному из них, — это был мой сосед по даче, хоть я и не знал его имени, — и заго­ворил с ним. Впрочем, теперь было не до церемоний.

— Какие отвратительные гады, — сказал он, — боже, что за гады! — он повторил это несколько раз.

— Видели вы человека в яме? — спросил я.

Но он ничего не ответил. Мы молча стояли рядом и смотрели, чувствуя себя вдвоем в большей безопасности. Потом я перенес свой наблюдательный пункт на бугор, высотою в один метр или около того.

Оглянувшись, я увидел, что мой сосед идет по направ­лению к Уокингу.

Сумерки уже сменили закат, а ничего нового не произошло. Толпа, стоявшая налево, ближе к Уокингу, казалось, увеличилась, и я слышал ее неясный гул. Кучка людей на Чобхемской дороге рассеялась. В яме не было заметно никакого движения.

Все это приободрило толпу. Кроме того, я полагаю, что люди, только что пришедшие из Уокинга, своим при­мером увлекли за собою остальных. В сумерках на пес­чаных буграх началось медленное, непрерывное движе­ние. А безмятежная вечерняя тишина вокруг цилиндра не нарушалась ничем.

Черные вертикальные фигуры, по-двое и по-трое, дви­гались, останавливались, прислушивались и снова шагали, растягиваясь узким неправильным полумесяцем, рога ко­торого понемногу охватывали яму. Я тоже начал продви­гаться вперед.

Потом я увидел, как некоторые извозчики и еще кое-кто смело подошли к яме, и услышал стук копыт и та­рахтенье колес. Мальчик покатил тележку с яблоками. И затем метрах в тридцати от ямы я заметил черную кучку людей, идущих со стороны Хорзелла. Впереди кто-то нес развевающийся белый флаг.

Это была делегация. Наскоро посовещавшись, решили, что мар­сиане, несмотря на свою безобраз­ную внешность, очевидно, разум­ные существа, а потому надо по­казать им, что и мы тоже одарены разумом.

Развевавшийся по ветру флаг склонился сперва вправо, потом влево. Я стоял слишком далеко, чтобы разглядеть кого-либо, но после узнал, что Оджилви, Стент и Гендерсон вместе с другими принимали участие в попытке за­вязать сношения с марсианами. Эта небольшая группа, подвигаясь вперед, так сказать, стягивала вокруг себя коль­цом расположившийся народ, и много сливавшихся с по­лумраком черных фигур следовало за ней на почтительном расстоянии.

Вдруг вспыхнул яркий свет, и блестящий зелено­ватый дым вырвался из ямы тремя клубами, поднявши­мися один за другим прямо к небу в неподвижном воз­духе.

Этот дым (слово «пламя», пожалуй, было бы здесь бо­лее уместно) светил так ярко, что темно-синее небо и бу­рая, простиравшаяся до самого Чертси равнина с торчащи­ми кое-где соснами вдруг показались совсем черными. В то же время раздался какой-то слабый, шипящий звук.

По ту сторону ямы стояла кучка людей с белым флагом, живая изгородь вертикальных темных теней над чер­ной землей, оцепеневшая на месте при виде этого стран­ного явления. Когда поднялся зеленый дым, из тьмы выступили на миг их бледно-зеленые лица и затем тотчас же снова исчезли.

Шипение постепенно перешло в жужжание, потом в непрерывное, громкое гудение. Из ямы вытянулась гор­батая тень, и от нее брызнул тонкий луч света.

Тотчас же ослепительные огни пробежали по рассеян­ным кучкам зрителей, перепрыгивая от одного к другому. Словно невидимая струя ударила в них и тотчас же вспых­нула белым пламенем. Внезапно и мгновенно каждый че­ловек превратился в огненный столп.



Одни падали, мгновенно воспламеняясь, другие бежали в разных направлениях.

И при свете этого смертоносного пламени я увидел, как одни шатались и падали, а другие разбегались в раз­ные стороны.

Я стоял и смотрел, еще не вполне сознавая, что это смерть перебегает по толпе от человека к человеку. Я понял только, что случилось нечто очень странное. Почти бесшумная и ослепительная вспышка света, и человек па­дает ничком и лежит неподвижно. От невидимого жара загорались сосны, а сухой вереск вспыхивал ярким пламе­нем. Даже вдалеке, у Непхилла, осветились деревья, забо­ры, деревянные постройки.

Эта огненная смерть, этот невидимый пылающий меч наносил мгновенные, неотвратимые удары. Я заметил, что луч приближается ко мне, так как по соседству со мной запы­лал кустарник, до которого он коснулся, но я был слиш­ком поражен и ошеломлен, чтобы спасаться бегством. Я услышал треск огня в песочных ямах и внезапно оборвав­шееся ржание лошади. Как будто чья-то невидимая, но пышащая жаром рука протянулась по лугу между мной и марсианами, и далеко вокруг песочных ям темная земля дымилась и трескалась. Что-то с грохотом упало слева — там, где к лугу подходит дорога, ведущая на станцию. Шипение и гудение прекратились; черный куполообразный предмет медленно опустился в яму и исчез из вида.



Огненный меч марсиан медленно обходил вокруг ямы.

Все это произошло так быстро, что я все еще стоял не­подвижно, пораженный и ослепленный блеском огня. Если бы смерть описала полный круг, она неизбежно испепелила бы и меня. Но она скользнула мимо и пощадила меня, сделав окружающую тьму еще более жуткой и мрачной. Холмистый луг погрузился в кромешный мрак; толь­ко полоска шоссе серела под темно-голубым небом ранней ночи. Люди как будто исчезли в темноте. Вверху мерцали звезды, а на западе светилась бледно-зеленая по­лоса. На ней четко выделялись вершины сосен и крыши Хорзелла. Марсиане и их орудия были невидимы, лишь на тонкой мачте беспрерывно вращалось зеркало. Кустарники и стоявшие особняком деревья дымились и горели, а дома близ станции Уокинг окрашивали заревом пожара тихие сумерки.

Ничто не изменилось, если не считать этой грозной не­ожиданности! Кучка людей с белым флагом была уничто­жена, а вечерняя тишина казалась по-прежнему безмятеж­ной.

Потом я вспомнил, что стою здесь, на темном лугу, один, беспомощный, беззащитный. И страх обрушился на меня, словно какое-то тяжелое тело.

С усилием я повернулся и спотыкаясь побежал через кустарники.

Страх, который я испытывал, не был разумным страхом перед опасностью: это был панический ужас не только пе­ред марсианами, но и перед окружающим мраком и тиши­ной. Я потерял всякое мужество и бежал, всхлипывая, как ребенок. Один раз я обернулся, но не смел остановиться.

Помню, у меня было такое чувство, словно мной кто-то играет, и что вот теперь, когда я уже почти в безопас­ности, вдруг таинственная смерть, мгновенная, как вспышка огня, вырвется из ямы и уничтожит меня на месте.

VI

Тепловой луч на Чобхемской дороге

До сих пор остается загадкой, каким образом марсиа­не могли умерщвлять людей так быстро и так бесшумно. Многие полагают, что им известен был способ концентри­ровать интенсивные тепловые лучи в совершенно непрони­цаемой для тепла камере. Эту конденсированную теплоту они направляли параллельными лучами на свои жертвы, пользуясь для этой цели полированным параболическим зеркалом, изготовленным из неведомого нам вещества. Примерно так параболическое зеркало маяка отбрасывает снопы света. Но никому не удалось выяснить эти подроб­ности. Несомненно одно: здесь действовали тепловые лучи. Тепло, невидимое тепло, вместо видимого света. Все, что только могло гореть, превращалось в языки пламени от его прикосновения. Свинец растекался, как вода. Лучи размяг­чали железо и расплавляли стекло. А когда они падали на воду, она немедленно обращалась в пар.

В эту ночь человек сорок лежало под звездами вокруг ямы, обугленные и обезображенные до неузнаваемости, — и всю ночь луга между Хорзеллом и Мейбери были без­людны и пылали заревом.

В Чобхеме, Уокинге и Оттершоу, вероятно, в тот же вечер узнали об этой бойне. Все это случилось тогда, ко­гда лавки в Уокинге уже закрылись, а кучки народа, — торговцы и просто обыватели, — взволнованные распростра­нившимися с утра слухами о марсианах, слонялись по Хорзеллскому мосту и между изгородями по ведущей на луг дороге. Молодежь, вернувшись с дневной работы, ко­нечно, увидела во всем этом происшествии удобный повод для прогулки и флирта.

Вы можете себе представить, как гудели голоса на темной дороге.

До сих пор в Уокинге лишь немногим было известно, что цилиндр открылся, хотя несчастный Гендерсон послал велосипедиста в почтовую контору со специальной теле­граммой для вечерней газеты.

Когда гуляющие по-двое и по-трое выходили на открытое место, они замечали кучки людей, которые воз­бужденно спорили и смотрели на вращающееся зеркало над песочными ямами; их волнение сообщалось и вновь пришедшим.

Около половины девятого, когда делегация была уже обращена в пепел, здесь собралась толпа человек в триста или даже больше, не считая тех, которые свернули с до­роги, чтобы подойти поближе к марсианам. Среди них на­ходились три полицейских (один конный), которые стара­лись, следуя указаниям Стента, оттеснить толпу и не до­пустить ее к цилиндру. Не обошлось, конечно, и без тех озорников, которые по всякому случаю рады пошуметь и позабавиться.

Как только марсиане показались из своего цилиндра, Стент и Оджилви, предвидя возможность столкновения, телеграфировали из Хорзелла в казармы и просили при­слать роту солдат, чтобы оградить эти странные существа от насилий толпы. После этого оба астронома вернулись к яме и стали во главе злополучной делега­ции. Рассказы об их гибели довольно близко совпадают с моим собственным впечат­лением: три клуба зелено­го дыма, глухое жужжанье и языки пламени.


Луч зажигал верхние этажи зданий.

Толпе, однако, было труд­нее бежать, чем мне. Этих людей спас только песчаный вересковый холм, задержав­ший часть тепловых лучей. Если бы параболическое зеркало поднялось на несколько метров выше, не уцелел бы ни один из оче­видцев события. Беглецы ви­дели, как вспыхивал огонь, как падали люди, как незримая длань, поджигавшая кустарники, быстро прибли­жалась к ним в полумраке. Со свистом, заглушавшим гул, раздававшийся в яме, поднялся луч и мелькнул над ними; он опалил вершины буков, окаймляющих дорогу, раскалывал кирпичи, разбивал вдребезги стекла, воспламенял оконные рамы и разрушил часть крыши одного из угловых домов.

При треске и зареве пылавших деревьев охваченная паническим ужасом толпа несколько секунд колебалась.

Искры и горящие сучья начали падать на дорогу, кру­жились огненные листья, загорались шляпы и платья. С луга доносились вопли.

Все голосили и причитали. Конный полицейский, схва­тившись руками за голову, с криком поскакал среди обще­го смятения.

— Они идут! — завизжала какая-то женщина.

Тотчас же все повернулись и, расталкивая стоявших позади, стали прокладывать себе дорогу к Уокингу. Все разбегались вслепую, как стадо баранов. Там, где дорога становится уже и темнее, между высокими изгородями, толпа сгустилась, и началась отчаянная давка. Не обо­шлось, конечно, без жертв: две женщины и маленький мальчик были раздавлены и затоптаны. Их оставили уми­рать среди ужаса и мрака.

VII

Как я вернулся домой

Что касается меня, то я помню лишь, что ушибался о деревья и спотыкался в кустарнике. Надо мной навис невидимый марсианский ужас. Этот безжалостный теп­ловой меч, казалось, вздымался, сверкая, над моей го­ловой, прежде чем обрушиться и уничтожить меня. Я вы­брался на шоссе между переездом через железнодорожное полотно и Хорзеллом и побежал к переезду.


Вскоре я обессилел от волнения и быстрого бега, зашатался и упал возле железной дороги, невдалеке от моста через канал у газового завода. Я упал и лежал не­подвижно.

Пролежал я так, должно быть, немало.

Потом приподнялся и сел в полном недоумении. В первую минуту я не мог сообразить, как я сюда попал. Недавний ужас как бы свалился с меня, словно одежда. Несколько минут назад для меня существовали только три реальные вещи: безмерность ночи и мирового пространства, мое собственное бессилие и страх и, наконец, близость неминуемой смерти. Теперь все как будто переменилось, и мое настроение вдруг улучшилось. Переход этот совер­шился незаметно. Я стал снова самим собой, таким, каким я бываю каждый день, — обыкновенным скромным гражда­нином. Безмолвное поле, мое бегство, грозное летучее пламя казались теперь только сном.

Неужели все это совершилось на самом деле? Я от­казывался этому поверить.

Я встал и нетвердыми шагами начал взбираться по кру­тому мосту. Голова моя работала плохо. Мои мускулы и нервы, казалось, потеряли всякую упругость.

Над аркой моста обрисовалась чья-то голова, и пока­зался рабочий с корзиной за плечами. С ним рядом бе­жал маленький мальчик. Рабочий прошел мимо, пожелав мне доброй ночи. Я хотел заговорить с ним и не мог. Лишь бессвязным бормотаньем ответил я на его привет­ствие и пошел дальше через мост.

По Мейберийскому виадуку, направляясь на юг, про­несся поезд — волнистая полоса белого огненного дыма и длинная гусеница светлых окон — тук-тук... тук-тук... и исчез. Кучка людей беседовала у ворот одного из домов, составлявших так называемую «Восточную террасу». Все это было так реально, так знакомо. А те там, в поле! Это было так невероятно, фантастично. «Нет, — подумал я,— это все какое-то наваждение».

Вероятно, я человек своеобразного душевного склада. Не знаю, совпадают ли мои ощущения с ощущениями дру­гих людей. Иногда я страдаю от странного чувства раз­общенности с самим собою и окружающим миром. Я как-то извне наблюдаю за всем совершающимся: гляжу на него откуда-то издалека, вне времени, вне пространства, вне житейской борьбы, вне ее трагедий. Подобное ощущение было очень сильно во мне в ту ночь.

Но в то же время меня смущало явное противоречие такой ясности духа с ужасными картинами, которые я ви­дел так недалеко, в каких-нибудь трех километрах, — там, где витала молниеносная смерть. Газовый завод шумно ра­ботал, и все электрические лампы горели. Я остановился возле беседующих.

— Какие новости с лугов? — спросил я.

У ворот стояли двое мужчин и одна женщина.

— Что? — переспросил один из мужчин, оборачиваясь.

— Какие новости с лугов? — повторил я.

— Да вы сами разве не оттуда? — спросили они.

— Народ, кажется, совсем одурел из-за этих лугов, — сказала женщина, глядя поверх калитки.

— Что такое там делается?

— Вы разве не слышали о людях с Марса? — сказал я. — О живых существах с Марса?

— Довольно, хватит с нас, — ответила женщина из-за калитки. — Спасибо!

И все трое засмеялись.

Я оказался в глупом положении. Раздосадованный, я попытался рассказать им о том, что я видел, но у меня ничего не вышло. Они только еще раз посмеялись над обрывками моих фраз.

— Вы еще услышите об этом! — крикнул я и пошел домой.

Я испугал жену своим видом. Прошел в столовую, сел, выпил немного вина и, собравшись с мыслями, сообщил ей обо всем, что случилось. Был подан обед — уже холод­ный, — но мы не притронулись к нему, пока я не досказал до конца свою историю.

— Только одно хорошо, — заметил я, чтобы успокоить перепуганную жену. — Это самые неповоротливые существа из всех, которых я когда-либо видел. Они могут ползать в яме и убивать людей, которые подойдут к ним близко, но они не в силах оттуда выбраться. Но как они ужасны!

— Не говори об этом, милый! — воскликнула жена, хмуря брови и кладя свою руку на мою.

— Бедный Оджилви, — сказал я. — Подумать только, что он лежит там мертвый!

Я заметил, как моя жена побледнела, и замолчал.

— Они могут добраться сюда, — твердила она.

Я заставил ее выпить вина и постарался успокоить ее.

— Они едва в состоянии двигаться, — сказал я.

Я начал утешать и её и себя, повторяя рассуждения Оджилви о том, что марсиане никогда не смогут приспо­собиться к земным условиям. Особенно напирал я на силу тяготения. На поверхности Земли сила тяготения втрое больше, чем на поверхности Марса. Поэтому всякий марсианин будет весить на Земле в три раза больше, чем на Марсе, между тем как его мускульная сила не увеличится. Его тело точно нальется свинцом. Таково было общее мне­ние. И «Times» («Время») и «Daily Telegraph» («Ежедневный телеграф»), например, писали об этом на следующее утро. Но, подобно мне, обе газеты упустили из виду два другие существенные обстоятельства.

Атмосфера Земли, как мы теперь знаем, содержит гораздо больше кислорода и гораздо меньше азота, чем атмосфера Марса. Живительное действие этого избытка кислорода позволяло марсианам преодолевать непривычно мощную силу земного тяготения. Кроме того, мы позабыли, что при своей высокоразвитой технике марсиане могли обходиться и без мускульных усилий. Но я не учел этих двух обстоятельств, и потому все мои выводы оказа­лись ложными. Под влиянием вина и еды, чувствуя себя в безопасности за своим столом и успокаивая жену, я и сам понемногу ободрился.

— Они совершили величайшую глупость, — сказал я, щелкая ногтем по стакану. — Они опасны, потому что обезумели от ужаса. Может быть, они совсем не ожидали найти здесь живые существа, особенно разумные живые существа. Но на худой конец одна граната, пущенная в яму, перебьет их всех.

Сильное нервное возбуждение после пережитых собы­тий, несомненно, изощрило мою восприимчивость. Я и теперь необычайно ясно помню этот обед. Нежное и встревоженное лицо моей милой жены, обращенное ко мне под розовым абажуром лампы, белая скатерть с серебром и хрусталем, — в те дни даже писатели-философы могли позволить себе эту маленькую роскошь, — темно-красное вино в стакане — все это запечатлелось у меня в мозгу. В конце стола сидел я caм.

Так какой-нибудь солидный додо на острове Св. Мав­рикия, чувствуя себя полным хозяином своего гнезда, мог бы обсуждать вопрос о прибытии безжалостных моряков, изголодавшихся по мясной пище.

— Завтра мы с ними разделаемся, моя милая.

Я не знал тогда, как много необычайных и страшных дней должно пройти, прежде чем я снова буду обедать, как подобает цивилизованному человеку.

VIII

В ночь на субботу

Среди всех странных и поразительных вещей, совершив­шихся в эту ночь, всего удивительнее кажется мне необы­чайная устойчивость повседневных общественных навыков: начало событий, которые должны были ниспровергнуть весь наш социальный строй, никак не отразилось на обыч­ном укладе жизни. Если бы в пятницу ночью вы взяли циркуль и описали круг радиусом в восемь километров около Уокингских песочных ям, то, — не считая родствен­ников Стента и трех-четырех лондонских велосипедистов, которые лежали мертвыми на лугу, — вы вряд ли нашли бы за пределами этого круга хоть одного человека, чьи чув­ства и привычки были затронуты появлением марсиан. Конечно, очень многие слышали о цилиндре и толковали о нем на досуге. Но, бесспорно, это событие не вызвало такой сенсации, какую, например, вызвал бы ультиматум, предъявленный Германии от имени британского прави­тельства.

Полученную ночью депешу бедного Гендерсона сочли в Лондоне за простую утку. Вечерняя газета, в которой он сотрудничал, запросила по телеграфу подтверждения и, не дождавшись ответа, так как Гендерсон был уже убит, решила не печатать экстренного выпуска.

Внутри нашего восьмикилометрового круга большинство населения тоже ровно ничего не предпринимало. Я уже рассказывал, как вели себя мужчины и женщины, с которыми мне приходилось говорить. Во всем околодке обыватели мирно обедали и ужинали, отдыхали в садиках после дневного труда, укладывали спать детей, молодежь слонялась по переулкам и флиртовала; ученые сидели за своими книгами.

Может быть, на улицах и толковали о случившемся; может быть, в трактирах появилась новая тема для разго­воров. Кое-где мчавшийся с новостями посыльный или слу­чайный очевидец событий вызывали своими рассказами волнение, суматоху, крик, но в большинстве случаев жизнь продолжала идти по заведенному с незапамятных

времен порядку: работа, еда, питье, сон — все чередова­лось как всегда, словно никакого Марса вовсе не бывало на небе.

То же самое наблюдалось даже в Уокинге, Хорзелле и Чобхеме.

На узловой станции Уокинг до поздней ночи поезда останавливались и уходили или переводились на запасные пути; пассажиры толпились и ожидали. Мальчик, прибе­жавший из города, нарушая монополию Смита,1 продавал вечерние газеты. Звонки и шум на платформе и резкие свистки паровозов заглушали его выкрики о «людях с Марса». Около девяти часов на станцию стали прибывать взволнованные очевидцы с невероятными известиями, но привлекли к себе не больше внимания, чем какие-нибудь пьяные буяны. Пассажиры, ехавшие в Лондон, смотрели в темноту из вагонных окон и видели только редкие взле­тающие искры около Хорзелла, красный отблеск и тонкую пелену дыма, застилавшую звезды, и думали, что это горит вереск. Только у самых лугов заметно было некоторое смятение; на окраине Уокинга запылало несколько дач. В трех соседних селениях окна домов, обращенные к лугам, были освещены, и жители не ложились спать до рассвета.

1 Акционерному обществу „Смит и К°" принадлежит в Англии монопольное право продажи газет и журналов на станциях и в поездах железных дорог.

Любопытные все еще толпились на Чобхемском и Хорзеллском мостах. Один или двое смельчаков, как потом выяснилось, отважились в темноте подползти совсем близко к марсианам. Назад они не вернулись. Светлый луч, похожий на прожектор военного корабля, скользил по лугу, а вслед за ним проносился тепловой луч. Обширный луг был тих и пустынен, и обугленные тела валялись неубранные всю ночь и весь следующий день. Многие слышали стук молотков, доносившийся из ямы.

Таково было положение дел в пятницу ночью. В шкуру нашей старой планеты, как отравленная стрела, вонзился цилиндр. Но яд еще только начинал оказывать свое дей­ствие. Кругом расстилались дымившиеся кое-где луга с разбросанными на них черными, едва заметными скор­ченными трупами. Здесь и там горели деревья и кустарни­ки. Далее простиралась зона смятения, но за эту черту по­жар еще не распространился. В остальном мире поток жизни катился так же, как и прежде, с незапамятных вре­мен. Лихорадка войны, которая должна была закупорить вены и артерии, умертвить нервы и разрушить мозг, едва успела начаться.

Всю ночь марсиане возились и склепывали какие-то машины: порою вспышки зеленовато-белого дыма подни­мались спиралью к звездному небу.

Около одиннадцати часов вечера через Хорзелл прошла рота солдат и оцепила луг. Позднее через Чобхем прошла вторая рота и оцепила луга с севера. Несколько офицеров из Инкерманских казарм на рассвете отправились осма­тривать луга, и один из них, майор Иден, пропал без вести. Полковой командир появился у Чобхемского моста и рас­спрашивал толпу. Военные власти, очевидно, поняли серь­езность положения. На следующее утро, часов в одинна­дцать, газеты уже сообщили, что эскадрон гусар, два пулемета и четыреста человек Кардиганского пехотного полка выступили из Олдершота.

Спустя несколько секунд после полуночи толпа, стояв­шая на Чертсийской дороге, близ Уокинга, видела звезду, упавшую в сосновый лес на северо-западе. При падении она дала зеленоватую вспышку, похожую на зарницу. Это был второй цилиндр.

IX

Сражение начинается

Суббота запечатлелась в моей памяти, как день томи­тельного ожидания. Вдобавок, то был день жаркий, душный, отмеченный, как мне говорили, резкими колебаниями барометра. Жене моей удалось довольно скоро заснуть, но я спал очень мало и встал рано. Перед завтраком я вышел в сад и долго прислушивался; но с лугов доносилась только песнь жаворонка…

Молочник явился как всегда. Я услыхал скрип его тележки и подошел к калитке узнать последние новости. Он рассказал мне, что ночью войска окружили марсиан и что теперь ждут только прибытия пушек. Вслед за этим послышался знакомый успокоительный грохот поезда, идущего в Уокинг.

— Их не станут убивать, — сказал молочник, — если только этого можно будет избежать.

Я увидел соседа в его садике, поболтал с ним немного и отправился завтракать. Утро прошло без всяких происшествий. Сосед мой был уверен, что войска в тот же день захватят в плен или уничтожат марсиан.

— Жаль, что они держат себя такими недотрогами, — заметил он, — было бы интересно узнать, как они живут на своей планете. Мы могли бы кое-чему научиться.

Он подошел к забору и протянул мне горсть земляники — это был завзятый любитель садоводства и щедрый человек. Заодно он сообщил о пожаре соснового леса вблизи Байфлитского спортивного поля.

— Говорят, туда упала другая такая же штука, — номер второй. Право, с нас довольно и одной. Страховым обществам это влетит в копеечку, — и он добродушно засмеялся.

По его словам, леса продолжали гореть. И он указал на пелену дыма.

— Торф и хвоя будут тлеть еще несколько дней, — сказал он и состроил серьезную мину, вспомнив о «бедном Оджилви».

После завтрака, вместо того чтобы сесть за работу, я отправился к лугам. У железнодорожного моста я увидел кучку солдат, — кажется, это были саперы, — в маленьких круглых шапочках, в грязных черных штанах и высоких сапогах, в расстегнутых красных мундирах, из-под которых виднелись синие рубашки. Они сообщили мне, что на ту сторону канала никого не пропускают. Действительно, взглянув на дорогу, ведущую к мосту, я увидел часового Кардиганского пехотного полка. Я заговорил с солдатами, рассказал им о моей встрече с марсианами вчера вечером. Солдаты еще не видали их, имели очень смутное понятие о своих будущих противниках и закидали меня вопросами. Они не знали, кто приказал вызвать войска. Сперва они думали, что произошли какие-то беспорядки в Конной гвардии. Саперы, более образованные, чем пехотинцы, с большим знанием дела обсуждали необычайные условия возможного боя. Я рассказал им о тепловом луче, и они начали спорить между собой.

— Подползти к ним под прикрытием и броситься в штыки, — сказал один.

— Ну да, — ответил другой. — Чем же можно прикрыться от такого жара? Хворостом, что ли, чтобы лучше зажариться! Остается только подойти к ним возможно ближе и начать рыть окопы.

— К чорту твои окопы! Ты вечно мелешь об окопах. Тебе бы следовало родиться кроликом, Сниппи.

— Так у них, значит, совсем нет шеи? — спросил вдруг третий, маленький смуглый молчаливый солдатик, куривший трубку.

Я еще раз описал марсиан.

— Вроде осьминогов, — сказал он. — Значит, мы должны сражаться не с людьми, а с рыбами.

— Таких скотов и убивать не грех, — сказал первый.

— Пустить в них гранату, да и прикончить разом,— предложил маленький смуглый солдат. — А то они еще что-нибудь натворят.

— Где же твои гранаты? — возразил первый. — Мы не можем ждать. Надо их атаковать, да поскорей, по-моему.

Так спорили солдаты. Вскоре я оставил их и пошел на станцию за утренними газетами.

Однако я не буду докучать читателю описанием этого томительного утра и еще более томительного дня. Мне не удалось поглядеть на луг, потому что даже колокольни в Хорзелле и Чобхеме находились под контролем военных властей. Солдаты, к которым я обращался, сами ничего не знали толком. Офицеры расхаживали с таинственным ви­дом. Под охраной войск жители снова почувствовали себя в безопасности.

Здесь я впервые услышал от Маршала, нашего табач­ного торговца, что его сын тоже погиб на лугу. На окраинах Хорзелла войска велели жителям запереть и по­кинуть дома.

Я вернулся домой ко второму завтраку, около двух часов пополудни, очень усталый, потому что, как я уже говорил, день был жаркий и душный. Желая освежиться, я принял холодную ванну. Около половины пятого я от­правился на железнодорожную станцию за вечерней газетой, — в утренних газетах дано было лишь весьма неточ­ное описание гибели Стента, Гендерсона, Оджилви и других. Однако и вечерние газеты не сообщали ничего нового. Марсиане не показывались. Они, видимо, были чем-то за­няты в своей яме; оттуда по-прежнему слышались удары по металлу и вырывались клубы дыма. Надо думать, они тоже готовились к бою. «Новые попытки завязать сношения по­средством сигналов оказались безуспешными», сообщали газеты. Сапер рассказал мне, что какой-то человек, спря­тавшись в канаве, поднимал флаг на длинной жерди. Но на марсиан эти сигналы произвели не больше впечатления, чем на нас производит мычание коровы.

Надо сознаться, военные приготовления очень взволно­вали меня. Мое воображение разыгралось, и я придумывал разные способы для уничтожения непрошенных гостей. Опять воскресли старые школьные мечты о битвах и под­вигах. Но вдруг мне пришло в голову, что борьба наша с марсианами будет неравной и потому несправедливой: они казались такими беспомощными в своей яме.

Около трех часов пушечные выстрелы, следовавшие один за другим через равные промежутки времени, на­чали доноситься со стороны Чертси или Эдльстона: ар­тиллерия бомбардировала дымившийся сосновый лес, куда упал второй цилиндр. Важно было уничтожить его прежде, чем он раскроется. Но только к пяти часам первое полевое орудие было доставлено в Чобхем для действий против первого отряда марсиан.

Около шести часов вечера, когда мы с женой сидели в беседке за чаем, оживленно разговаривая о предстоящей битве, я услышал отдаленный гул взрыва со стороны лугов



Из ямы слышались удары по металлу и вырывались клубы дыма.

и вслед за тем ружейную трескотню. Несколько секунд спустя грохот обвала раздался так близко от нас, что земля задрожала. Я выскочил из дома и увидел, что вершины деревьев вокруг Восточной коллегии охвачены красным дымящимся пламенем, а колокольня небольшой церкви лежит в развалинах. Башенка на кровле коллегии обруши­лась. Казалось, ее снесло двенадцатидюймовым снарядом. Одна из труб нашего дома тоже рухнула. Обломки кир­пичей покатились по скату кровли и теперь большой гру­дой красных черепков лежали на цветочной грядке у окна моего кабинета.

Я и жена стояли совсем ошеломленные. Потом я со­образил, что если коллегия разрушена, то это значат, что вершина Мейберийского холма уже попала в сферу дейст­вия теплового луча.

Схватив жену за руку, я потащил ее на дорогу. Потом вызвал из дому служанку и сказал ей, что сам поднимусь в верхний этаж за ее сундуком, который она не хотела бросить на произвол судьбы.

— Здесь опасно оставаться, — сказал я, и тотчас же вслед за этими словами со стороны лугов снова послышалась пальба.

— Но куда же мы пойдем? — в ужасе спросила жена. Я задумался, потом вспомнил о ее кузинах, живших тогда в Лезерхеде.

— Лезерхед! — крикнул я, стараясь перекричать гул. Жена посмотрела вниз по склону холма. Испуганные люди выбегали из домов.

— Как же нам добраться до Лезерхеда? — спросила она.

На склоне холма я увидел гусарский разъезд, проскакавший под железнодорожным мостом. Солдаты въеха­ли в раскрытые настежь ворота Восточной коллегии; двое

спешились и стали переходить из дома в дом. Диск солн­ца, маячивший в дыму подожженных деревьев, казался кроваво-красным и бросал на все окружающее непривыч­ный багровый свет.

— Не трогайтесь с места, — сказал я. — Тут вы в безопасности.

Я побежал в трактир «Пятнистая Собака», так как знал, что у хозяина есть лошадь и двухколесный шарабан. Я торопился, предвидя, что скоро начнется повальное бег­ство с нашей стороны холма. Хозяин трактира стоял у своей конторки. Он не подозревал, что творилось в двух шагах от его дома. Какой-то мужчина, стоявший ко мне спиной, разговаривал с ним.

— Меньше фунта нельзя, — заявил трактирщик. — Да и отвести ее некому.

— Даю два, — сказал я через плечо незнакомца.

— За что?

— И доставлю обратно к полночи, — добавил я.

— Боже, — воскликнул трактирщик, — что за спешка? Я продаю свинью. Два фунта, и сами доставите обратно? В чем дело?

В немногих словах я объяснил, что мне надо уехать из дому, и таким образом нанял шарабан. В то время мне не приходило в голову, что вскоре сам трактирщик будет вы­нужден покинуть свое жилище. Я быстро запряг лошадь и, оставив ее под присмотром жены и служанки, вбежал в дом и уложил некоторые ценные вещи — серебряную посу­ду и еще кое-что. Пока я укладывался, буковые деревья перед домом начали гореть, а железная решетка у дороги накалилась докрасна. В это время мимо пробегал один из спешившихся гусаров. Он заходил в каждый дом и пре­дупреждал жителей, чтобы они уходили. Он уже удалял­ся, когда я вышел на крыльцо со своими сокровищами, завязанными в скатерть.

— Что нового? — крикнул я ему вдогонку.

Он повернулся, взглянул на меня и крикнул, что мар­сиане вылезают из ямы в каких-то штуках, похожих на крышки от мисок. После этого он направился к воротам дома, стоявшего на вершине холма. Внезапно клуб черного дыма пересек дорогу, и я больше уже не видел этого гусара. Я побежал к дверям соседа и постучал, желая убедиться, уехал ли он с женой в Лондон и запер ли квар­тиру. Потом, вспомнив о просьбе нашей служанки, снова вошел в дом, вытащил ее сундук, привязал его к задку

шарабана и, схватив вожжи, вскочил на козлы. Через минуту мы уже выехали из дыма и грохота и быстро спуска­лись по противоположному склону Мейберийского холма к Старому Уокингу.

Перед нами расстилался мирный, залитый солнечным светом ландшафт. Пшеничные поля тянулись по обе стороны от дороги, и вдали уже можно было различить покачивающуюся вывеску Мейберийской гостиницы. Перед нами ехал доктор в своей таратайке. У подножия холма я оглянулся назад. Густые столбы черного дыма, прорезанные красными языками пламени, поднимались в неподвижном воздухе и отбрасывали черные тени на зеленые вершины де­ревьев. Дым расстилался широко в обе стороны: до Байфлитских сосновых лесов на востоке и до Уокинга на западе. Вся дорога позади нас пестрела беглецами. Слабо, но отчетливо в знойном неподвижном воздухе слышалось смолкавшее по временам тарахтенье пулеметов и непрерывный треск вин­товок.

Очевидно, марсиане поджигали все, что находилось в сфере действия их теплового луча.

Я плохой кучер и поэтому вынужден был все свое внимание посвятить управлению лошадью. Когда я снова обернулся, второй холм был уже скрыт от меня черным дымом. Я стал подхлестывать лошадь и гнал ее крупной рысью, пока Уокинг и Сенд не отделили нас от этого смя­тения и ужаса. Между Уокингом и Сендом я нагнал и перегнал доктора.

X

Ночная буря

От Мейберийского холма до Лезерхеда около девят­надцати километров. На лугах за Пирфордом пахло сеном, по краям дороги цвела живая изгородь из шиповника.

Спускаясь с Мейберийского холма, мы вдруг услышали орудийный гул. Он прекратился так же внезапно, как ка­чался, и к девяти часам мы благополучно добрались до Лезерхеда. Я поужинал у родных и передал жену на их попечение. Лошадь моя тем временем успела отдохнуть.

Всю дорогу жена была очень молчалива и казалась подавленной, как будто предчувствовала что-то недоброе. Я старался подбодрить ее, говоря, что марсиане привязаны к яме собственной тяжестью и что вряд ли им удастся оттуда выползти. Она отвечала односложно. Если бы не обещание, данное мною трактирщику, она уговорила бы меня остаться на ночь в Лезерхеде. О, почему я не остал­ся! Я помню, что она была очень бледна, когда мы проща­лись.

Что до меня, то весь этот день я провел в лихорадочном возбуждении. Та, особого рода, воинственная лихорадка, которая порой овладевает цивилизованным обществом, сжигала меня. Я почти радовался, что мне предстоит вер­нуться ночью в Мейбери. Я даже боялся, что прекращение ружейной стрельбы означает конец войны с марсианами. Мне страшно хотелось присутствовать при нашей победе над ними. Я собрался в дорогу часов в одиннадцать вечера. Ночь была очень темная. Когда я вышел из ярко освещенных сеней на двор, тьма показалась мне кромеш­ной. Было по-прежнему жарко и душно. Вверху быстро не­слись облака, хотя внизу не чувствовалось ни малейшего ветерка. Муж моей кузины зажег оба фонаря. К счастью, я хорошо знал дорогу.

Жена стояла у освещенной двери, пока я не сел в ша­рабан. Потом вдруг повернулась и ушла в дом, покинув родных, желавших мне счастливого пути.

Я отчасти заразился боязнью моей жены и сначала был в довольно унылом настроении, но потом мысли мои вернулись к марсианам. Я еще не знал никаких подробно­стей вечернего боя, не знал даже, какие обстоятельства ускорили столкновение. Проезжая через Окхем (я возвращался по этому пути, а не через Сенд и Старый Уокинг), я увидел на западной стороне неба кроваво-красное зарево, которое по мере моего приближения медленно разраста­лось. Тучи надвигающейся грозы смешивались с клубами черного и багрового дыма.

В Рипли-стрит никого не было. Деревня словно вы­мерла, лишь в одном-двух окнах виднелся свет. Но у по­ворота дороги к Пирфорду я чуть не врезался в кучку людей, стоявших ко мне спиной. Они ничего не сказали, когда я проезжал мимо. Не знаю, было ли им что-нибудь известно о том, что творилось по ту сторону холма, не знаю также, покоились ли мирным сном обитатели тех безмолвных домов, мимо которых я проезжал, или дома эти стояли пустые и покинутые во мраке и ужасе ночи. От Рипли до Пирфорда я ехал долиной Уэя, откуда не было видно красного зарева. Но когда я поднялся на не­большой холм за Пирфордской церковью, зарево показа­лось снова, и деревья зашумели под первым порывом на­двигавшейся бури. Я услышал, как позади, на колокольне Пирфордской церкви, пробило полночь, а затем впереди появился силуэт Мейберийского холма с древесными вер­шинами и кровлями, четко выделявшимися на красном фоне. Я долго рассматривал эту картину. Вдруг яркая зеле­ная вспышка залила светом дорогу и озарила сосновый лес у Эдльстона. Я почувствовал, как натянулись вожжи, заметил, как зеленая полоса пламени прорезала тучи, осве­тила их хаос и упала слева от меня на поле. То была третья падающая звезда.

Вслед за ней блеснула ослепительная, казавшаяся по контрасту совсем фиолетовой, молния начавшейся грозы; словно разрыв ракеты, прокатился удар грома. Лошадь закусила удила и понесла.

Спуск, ведущий к подножию Мейберийского холма, не слишком крут, и мы помчались вниз. Вспышки молний следовали одна за другой с короткими промежутками, почти непрерывно.

Частые раскаты грома сопровождались каким-то стран­ным треском, скорее напоминавшим работу громадной электрической машины, чем грозу. Вспыхивающий свет ослеплял и мешал различать дорогу, а мелкий град больно хлестал по лицу.

Сначала я смотрел только вперед на дорогу, но потом мое внимание привлекло нечто, спускавшееся по находив­шемуся прямо против меня склону Мейберийского холма. Сперва я принял этот предмет за мокрую крышу дома, но при блеске двух молний, сверкнувших почти одновременно, разглядел, что он быстро перемещается. То было мгновен­ное, ускользающее видение: одна секунда непроглядного мрака, затем нестерпимый блеск, превративший ночь в день; красное здание Сиротского приюта на гребне холма, зеле­ные вершины сосен и этот загадочный предмет обрисовы­вались четко и резко.


И я увидел его! Как описать его? Чудовищный тренож­ник, выше большинства домов, двигающийся посреди мо­лодых сосен и ломавший их на своем пути; ходячая маши­на из блестящего металла, шагавшая теперь по вереску; стальные коленчатые тросы, извивающиеся по сторонам, — и лязг, смешивающийся с раскатами грома. Вспыхнула молния, и четко обрисовались две ноги, поднятые в воз­духе; они исчезли и появились опять при новой вспышке уже метров на сто ближе ко мне. Можете вы себе пред­ставить трехногий стул, сильно покачивающийся и пере­ступающий по земле? Именно такое впечатление рожда­лось при мгновенных вспышках молний. Но вместо стула вообразите громадный механизм на трехногой станине!

Затем внезапно деревья соснового леса передо мной раздвинулись, как раздвигаются камыши, сквозь которые пробирается человек; они ломались и падали, и впереди появился второй громадный треножник, направлявшийся, казалось, прямо ко мне. А я мчался во весь опор к нему навстречу. При виде второго чудовища нервы мои не вы­держали. Не останавливаясь, чтобы поглядеть еще раз, я потянул вожжи круто вправо. Миг спустя шарабан пере­кинулся через лошадь, оглобли с треском сломались; я отлетел в. сторону и тяжело шлепнулся в неглубокую лужу.

Почти тотчас же я выбрался из нее, хотя ноги мои оставались в воде, и присел, скорчившись, за кустом дро­ка. Лошадь лежала неподвижно (бедное животное сломало себе шею). При блеске молний я увидел черный кузов опрокинутого шарабана и силуэт медленно вращавшегося колеса. Еще секунда — и гигантский механизм прошел мимо меня и стал подниматься к Пирфорду.

Вблизи это сооружение показалось мне еще более удивительным, потому что это была не просто бесчувствен­ная машина. Это была машина с металлическим звенящим ходом, с длинными гибкими щупальцами (одним из них она ухватила молодую сосну); щупальца качались и све­шивались вниз. Треножник, видимо, выбирал дорогу, и прикрывавшая его сверху медная крышка поворачивалась в разные стороны, словно голова. За остовом машины ви­село гигантское сплетение из какого-то белого металла, похожее на огромное лукошко; клубы зеленого дыма вы­рывались из сочленений чудовища, когда оно шло мимо меня. Через минуту оно было уже далеко.

Вот что я видел при неверном блеске молний, ослепляв­шем мои глаза.

Проходя мимо, чудовище издало ликующий вой, заглу­шавший раскаты грома: «Элу... элу...» — и через минуту присоединилось к другому треножнику, остановившемуся возле какого-то предмета, лежавшего в поле на расстоянии одного километра от меня. Я не сомневаюсь, что то был третий из десяти цилиндров, посланных к нам с Марса.

Несколько минут я лежал под дождем, во мраке; при вспышках молний я видел, как эти чудовищные метал­лические существа двигаются вдали, шагая через заборы. Пошел мелкий град; трехногие фигуры то расплывались во мгле, то вновь отчетливо вырисовывались, когда станови­лось яснее. В промежутках между молниями их поглощала ночь.

Я весь промок, — сверху град, внизу лужа. Прошло немало времени, прежде чем я настолько опомнился, что мог выбраться на сухое место и подумать о грозившей мне опасности.

Невдалеке, на картофельном поле, стояла маленькая деревянная сторожка. Я побежал к ней, припадая к земле и пользуясь всяким прикрытием. Но тщетно я стучался в дверь. Ответа не последовало (вероятно, там никого не было). Тогда я перестал ломиться и, юркнув в канаву, до­полз, не замеченный чудовищными машинами, до соснового леса у Мейбери. Под прикрытием деревьев, мокрый и продрогший, я встал на ноги и начал пробираться к сво­ему дому. Я напрасно старался отыскать тропинку. В лесу стало очень темно, — теперь молнии сверкали реже, а град низвергался потоком сквозь густую листву.

Если бы я ясно понял истинное значение всего виден­ного мною, то немедленно пустился бы в обратный путь, через Байфлит и Стрит-Кобхем, к жене в Лезерхед. Но в ту ночь необычайность происходящего и физиче­ское изнурение лишили меня способности соображать; я измучился, промок до костей, был ослеплен и оглушен грозой.

Я думал лишь о том, как бы поскорей добраться до моего дома. Я плутал между деревьями, упал в яму, рас­шиб себе оба колена о какую-то доску и наконец выныр­нул в переулок, спускающийся вниз, вдоль бокового фли­геля коллегии. Я говорю: «вынырнул», потому что по пес­чаному склону холма несся бурный поток. Тут в темноте на меня налетел какой-то мужчина и ударил меня так, что я зашатался.

Он вскрикнул, в ужасе отпрянул в сторону и скрылся, прежде чем я успел прийти в себя и заговорить с ним. Порывы бури были так сильны, что я с большим трудом взбирался на холм. Я брел, кое-как держась у изгородей.

Невдалеке от гребня холма я споткнулся о что-то мягкое и при свете молнии увидел у своих ног кучу темной одежды и пару сапог. Я не успел рассмотреть лежащего: вспышка погасла. Я нагнулся и выждал следующей вспыш­ки. Это был рослый мужчина в дешевом, но еще не поно­шенном костюме. Голова подвернулась под туловище, и он лежал, прижавшись к забору, как будто налетел на него с разбегу.

Преодолевая отвращение, вполне естественное у человека, никогда не прикасавшегося к мертвецу, я наклонился и перевернул лежавшего, чтобы послушать, бьется ли еще сердце. Но он был мертв. Очевидно, он сломал себе шею. Молния блеснула в третий раз, и я увидел лицо покойника. Я отшатнулся. Это был трактирщик, хозяин «Пятнистой Собаки», у которого я нанял лошадь.

Я осторожно переступил труп и стал пробираться даль­ше. Мимо полицейского участка и здания коллегии я про­шел к своему дому. Пожар на склоне холма уже погас, хотя со стороны лугов все еще виднелось багровое зарево, и клубы красноватого дыма поднимались навстречу хлеставшему граду. Большинство домов, насколько я мог рассмотреть при свете молний, уцелело. Возле коллегии на улице валялась какая-то темная груда.

Внизу на дороге, ведущей к Мейберийскому мосту, слышались чьи-то голоса и шаги, но у меня не хва­тило духу крикнуть или пойти на­встречу. Я вошел в свой дом, отом­кнув дверь американским ключом, запер ее на засов и в изнеможении опустился на ступеньки лестницы. Перед глазами у меня мелькали шагающие металлические чудовища и мертвец, лежащий у забора.

Весь дрожа, я прислонился спиной к стене.

XI

У окна

Я уже, кажется, говорил, что приступы сильного волне­ния проходят у меня довольно быстро. Я почувствовал, что промок и что мне холодно. На половике, разостланном вдоль лестницы, вокруг меня образовалась целая лужа. Я машинально встал, прошел в столовую и выпил немного виски, потом решил переодеться.

Переменив платье, я поднялся к себе в кабинет; почему именно туда, я и сам не знаю. Из окна кабинета были видны деревья и железнодорожная станция вблизи Хорзеллского луга. В суматохе отъезда мы даже забыли закрыть окно. В коридоре было темно; комната тоже казалась темной по сравнению с пейзажем, рисовавшимся в рамке окна. Я остановился у дверей.

Гроза миновала. Башни Восточной коллегии и окружающие ее сосны исчезли; вдали в красноватом свете виднелся луг с песочными ямами. На фоне зарева двига­лись гигантские черные тени.

Казалось, все на этой стороне охвачено огнем. По широкому склону холма пробегали языки пламени, колебавшиеся и корчившиеся в порывах затихающей бури и от­брасывавшие красный отсвет на покрытое тучами небо. По временам дым близкого пожарища заволакивал окрестность и скрывал тени марсиан. Я не мог рассмотреть, что они делали. Их очертания вырисовывались неясно. Они во­зились около каких-то темных предметов, и мне не уда­лось различить, над чем именно они работают. Не видел я и ближайшего пожара, хотя отблеск его играл на стенах и на потолке кабинета. Резкий смолистый запах носился в воздухе.

Я беззвучно затворил дверь и подкрался к окну. Передо мной открылась более широкая панорама от станции Уокинг до обуглившихся и почерневших сосновых лесов Байфлита. Вблизи виадука, на линии железной дороги, у самого подножья холма что-то ярко пылало. Многие дома на Мейберийской дороге и на улицах, примыкавших к стан­ции, превратились в тлеющие груды развалин. Я сначала не мог разобрать, что именно горело на самом железно­дорожном полотне. Огонь перебегал по какой-то черной груде, направо виднелось что-то желтое и продолговатое. Потом я разглядел, что это был потерпевший крушение поезд; передняя часть его была разбита и горела, а зад­ние вагоны еще стояли на рельсах.

Между тремя главными центрами света — домами, поездом и пылающими лугами Чобхема — вклинивались неправильные черные куски, разорванные кое-где полосами тлеющей и дымящейся почвы. Это было странное зрели­ще: черное пространство, усеянное огнями. Больше всего оно напоминало мне вид гончарных заводов в ночное время. Сначала я не заметил людей, хотя и вглядывался очень внимательно. Потом при зареве пожара у станции Уокинг я увидел несколько мечущихся темных фигурок.

И этот огненный хаос был тем маленьким миром, где я столько лет жил так спокойно! Я не знал, что произошло в течение последних семи часов; я только начинал смутно догадываться, что есть какая-то связь между этими меха­ническими колоссами и теми неповоротливыми чудови­щами, которые на моих глазах выползли из цилиндра. С каким-то странным любопытством, не думая об опасности, я придвинул свое рабочее кресло к окну, уселся и начал наблюдать. Особенно заинтересовали меня три черных ги­ганта, расхаживавшие при блеске пожарища возле песоч­ных ям.

Казалось, они были чем-то заняты. Я недоумевал, что они там делают. Неужели это сознательные машины? Но ведь это невозможно! Очевидно, в каждой находится марсианин и управляет ею. Я стал сравнивать их с нашими машинами и в первый раз в жизни задал себе вопрос, чем должны казаться какому-нибудь умному животному наши военные корабли или паровозы.

Гроза пронеслась, и небо очистилось. Над дымом пожа­рища, как тусклая булавочная головка, Марс уже скло­нялся к западу, когда какой-то солдат забрался в мой сад. Я услыхал легкое царапанье у забора и, пробудившись от своего оцепенения, заметил человека, перелезавшего через плетень. При виде другого человеческого существа я сразу очнулся и быстро высунулся в окно.

— Тсс... — прошептал я.

Он в нерешительности уселся верхом на заборе. По­том перелез и, согнувшись, подкрался через лужайку к углу дома.

— Кто там? — шопотом опросил он, стоя под окном и глядя вверх.

— Куда вы идете? — спросил я.

— Я и сам не знаю.

— Вы хотите спрятаться?

— Да.

— Войдите в дом, — предложил я.

Я сошел вниз и впустил его. Потом снова запер дверь. Я не мог видеть его лица. Он был в расстегнутом мунди­ре и без фуражки.

— Боже! — воскликнул он, когда я впустил его.

— Что случилось? — спросил я.

— И не спрашивайте! — Несмотря на темноту, я заме­тил, что он безнадежно махнул рукой. — Они смели нас, просто смели, — повторял он.

Почти машинально он последовал за мной в столовую.

— Выпейте виски, — предложил я, наливая ему изрядную порцию.

Он выпил. Потом вдруг сел к столу, положил голову на руки и начал всхлипывать и плакать, как маленький маль­чик. Забыв о собственном недавнем припадке отчаяния, я с удивлением смотрел на него.

Прошло довольно много времени, пока он наконец справился со своими нервами и мог отвечать на мои вопросы. Он говорил прерывисто и сбивчиво. Он был артиллерийским ездовым и попал в бой лишь около семи часов вечера. В это время стрельба на лугу была в полном разгаре; говорили, что первая партия марсиан медленно ползет ко второму цилиндру под прикрытием металлического щита.


Позднее этот щит был поднят на треножник и превра­тился в первую боевую машину, виденную мной. Орудие, при котором находился мой солдат, было поставлено на позицию у Хорзелла для обстрела песочных ям, и его прибытие ускорило развязку. Когда ездовые с зарядным ящиком отъезжали в сторону, лошадь моего собеседника оступилась в кроличью нору и упала, сбросив седока в какую-то выбоину. В ту же минуту пушка позади него разорвалась. Снаряды взлетели на воздух, все было охва­чено огнем, и он очутился под грудой обгорелых трупов, людских и конских.

— Я лежал тихо, — рассказывал он, — полумертвый от страха. Меня придавила грудь лошади. Они нас смели. А запах, боже мой! Точно пригорело жаркое. Я расшиб себе спину при падении. Я лежал, пока мне не стало лучше. Всего минуту назад мы ехали точно на параде, и вдруг — грохот, треск, свист... Нас смели, — повторил он.

Он долго прятался под трупом лошади, наблюдая ис­подтишка за всем происходящим. Кардиганский полк пы­тался броситься в штыки, но его истребили в один миг. После этого чудовище поднялось на ноги и начало расха­живать по лугу, преследуя тех, кто обратился в бегство. Его вертящийся колпак напоминал человеческую голову в капюшоне. Какое-то подобие руки держало сложный металлический аппарат, откуда вырывались зеленые искры и ударял тепловой луч.

Через несколько минут на лугу уже не осталось ни одного живого существа. Кусты и деревья, еще не успевшие обратиться в почернелые остовы, продолжали го­реть. Гусары стояли на дороге за холмом, и рассказчик их не видел. Некоторое время он слышал треск пулеметов, потом все смолкло. Сначала гигант пощадил станцию Уокинг и окрестные дома. Потом скользнул тепловой луч, и городок превратился в груду пылающих развалин. Чудовище прикрыло тепловой луч и, повернувшись спиной к артиллеристу, заковыляло к дымившемуся сосновому лесу, где упал второй цилиндр. Тотчас же после его ухода дру­гой сверкающий титан поднялся из ямы.

Второе чудовище последовало за первым, и тогда артил­лерист осторожно пополз по горячему пеплу вереска к Хорзеллу. Ему удалось доползти до канавы, тянувшейся вдоль края дороги, и таким образом он добрался до Уокинга. Далее история, которую он рассказывал, стала запутываться. Через Уокинг нельзя было пройти. Уцелев­шие жители, казалось, сошли с ума; многие сгорели заживо или были обожжены. Мой артиллерист свернул в сторону, чтобы избежать огня, и спрятался в развалинах, когда вернулся один из гигантов. Он видел, как чудовище погналось за одним из беглецов, схватило его своими стальными щупальцами и размозжило ему голову о ствол сосны.

Наконец, уже после наступления ночи, артиллерист выбрался оттуда и перешел через железнодорожную насыпь. Потом он стал пробираться дальше, в сторону Мейбери, надеясь, что ближе к Лондону окажется в большей безопасности. Люди прятались в канавах и погребах, и многие из уцелевших бежали по направлению к деревням Уокинг и Сенд. Его мучила жажда, пока, наконец, вблизи железнодорожного моста, он не наткнулся на лопнувшую водопроводную трубу, из которой вода ручьем хлестала на дорогу.



Другой марсианин стал на треножник и последовал за товарищем.

Такова была история, которую мне удалось вытянуть у него слово за словом. Он немного успокоился, рассказывая о своих похождениях и стараясь описать как можно нагляднее все то, что видел. В начале рассказа он со­общил мне, что ничего не ел с самого полудня. Поэтому я, отыскав в кладовой кусок баранины и хлеб, принес то и дру­гое в столовую. Лампы мы не зажигали, опасаясь привлечь внимание марсиан, и наши руки то и дело соприкасались над хлебом или мясом. Он еще не успел закончить свой рассказ, когда окружавшие нас предметы начали неясно выступать из мрака, а истоптанные кусты и сломанные штамбовые розы стали уже отчетливо видны за окном. Можно было подумать, что толпа людей или целые стада животных промчались через поляну. Теперь я мог рассмо­треть почерневшее и изможденное лицо моего собеседника. Такое же лицо, без сомнения, было и у меня.

Закусив, мы осторожно поднялись ко мне в кабинет, и я снова выглянул в открытое окно. За одну ночь цветущая долина превратилась в долину смерти. Пожар догорал. Там, где раньше бушевало пламя, теперь чернели клубы дыма. Бесчисленные руины опустошенных и покинутых домов, наклонившиеся обугленные деревья, скрытые ранее мраком, вставали теперь, тощие и страшные, в беспощад­ном свете утренней зари. Кое-что уцелело чудом: белый железнодорожный семафор, часть оранжереи. Никогда еще в истории войн не было такого полного разгрома. И, поблескивая в лучах зари, разгоравшейся на востоке, три металлических гиганта стояли около ямы. Их колпаки по­ворачивались в разные стороны, как будто они любовались произведенным опустошением.

Мне показалось, что теперь яма стала гораздо шире. Вспышки зеленого пара беспрерывно взлетали навстречу восходящему, но еще не видимому солнцу, клубились, падали и исчезали.

Около Чобхема вздымались столбы пламени. С первым лучом дня они превратились в столбы кровавого дыма.

XII

Как были разрушены Уэйбридж и Шеппертон

Когда совсем рассвело, мы отошли от окна, из кото­рого наблюдали за марсианами, и тихонько спустились вниз.

Артиллерист согласился со мной, что в доме оставаться опасно. Он намеревался итти в сторону Лондона и там присоединиться к своей батарее № 12 конной артиллерии. Я же хотел вернуться в Лезерхед. Так сильно поразило меня могущество марсиан, что я решил увезти жену в Ньюхевен и вместе с нею покинуть страну. Мне было ясно, что прежде, чем чудовища будут уничтожены, окрестности Лондона неизбежно станут ареной опустошительной войны. Однако между нами и Лезерхедом лежал третий цилиндр, охраняемый гигантами. Будь я один, я, вероятно, решился бы попытать счастья и двинулся напрямик. Но артиллерист разубедил меня.

— Мало будет пользы вашей жене, если вы сделаете ее вдовой, — сказал он.

В конце концов я согласился итти вместе с ним, под прикрытием лесов, к северу до Стрит-Кобхема. Оттуда, чтобы попасть в Лезерхед, я должен был сделать боль­шей круг через Ипсом.

Я хотел тотчас же двинуться в путь, но мой товарищ недаром состоял на действительной военной службе и по­тому был опытнее меня. Он заставил меня перерыть весь дом и отыскать флягу, в которую налил виски. Мы набили карманы сухарями и ломтиками мяса. Потом вышли из дома и пустились бегом вниз по размытой дороге, по ко­торой я шел накануне ночью. Дома казались вымершими. На дороге лежали рядом три обуглившихся' тела, сражен­ные тепловым лучом. Повсюду валялись вещи, обронен­ные во время бегства: часы, туфля, серебряная ложка. На лугу, у почтовой конторы, стояла маленькая повозка, на­груженная сундуками и домашним скарбом, но без лоша­ди и с отвалившимся колесом. Тут же валялась шкатулка для денег, очевидно вскрытая впопыхах и брошенная сре­ди обломков. Кроме приютской сторожки, которая все еще горела, ни один дом не подвергся здесь значительным повреждениям. Тепловой луч, разрушив лишь дымовые трубы, двинулся дальше. И все же, не считая нас, в Мейбери не было видно ни одной живой души. Большинство жителей попряталось или искало спасения в бегстве к Старому Уокингу, по той самой дороге, по которой мы с женой ехали в Лезерхед.

Мы спустились по переулку, прошли мимо трупа муж­чины, одетого в черный костюм, и у подножья холма углубились в лес. Лесом мы пробрались до железной доро­ги, не встретив ни души.

По ту сторону железнодорожной колеи лес представлял собою груды исковерканного обуглившегося дерева: боль­шая часть сосен повалилась, а от тех, которые остались стоять, уцелели лишь унылые серые стволы с темно-корич­невыми иглами вместо зеленых.

Но на нашей стороне огонь только опалил крайние де­ревья и не произвел особенного опустошения. В одном


месте лесорубы работали еще в субботу. Свежевырубленные и очищенные от коры деревья лежали на просеке, среди кучи опилок, возле паровой пилы. Далее виднелась пустая лачуга. Все было тихо; воздух казался неподвижным, даже птицы куда-то исчезли. Мы с артиллеристом перего­варивались шопотом и часто оглядывались. Раз или два мы останавливались и прислушивались.

Скоро мы приблизились к шоссейной дороге и услы­шали стук копыт. По направлению к Уокингу медленно ехали три кавалериста. Мы окликнули их, и они остано­вились. Мы быстро подошли к ним. Это были лейтенант и двое рядовых 8-го гусарского полка с каким-то прибором вроде теодолита.1 Артиллерист объяснил мне, что это гелиограф.2

1 Инструмент, употребляемый при съемке планов и других геодезических работах.

2 Аппарат из призматических зеркал, отражающий солнечные лучи и служащий для подачи световых сигналов.

— Вы первые люди, которых я встретил на этой дороге сегодня утром, — сказал лейтенант. — Что тут такое происходит?

Он казался озабоченным. Солдаты смотрели на нас с любопытством. Артиллерист спрыгнул с насыпи на дорогу и отдал честь.

— Наше орудие разорвало прошлой ночью, сэр. Я спрятался. Хочу догнать батарею, сэр. Вы увидите марсиан, я думаю, если проедете еще с полмили по этой дороге.

— На какого чорта они похожи? — спросил лейтенант.

— Великаны в броне, сэр. Ростом футов в сто. Три ноги; тело похоже на алюминиевое, с огромной головой в колпаке.

— Рассказывай! — воскликнул лейтенант. — Что за чепуха?!

— Сами увидите, сэр. У них в руках что-то вроде ящика, сэр; из него вылетает огонь и убивает на месте.

— Вроде пушки?

— Нет, сэр. — И артиллерист стал говорить о тепловом луче.

Лейтенант прервал его и обернулся ко мне. Я все еще стоял на насыпи у дороги.

— Вы тоже видели это? — спросил лейтенант.

— Это чистая правда, — ответил я.

— Ну, — сказал офицер, — я думаю, и мне не мешает взглянуть на это. Слушайте, — обратился он к артиллери­сту, — нас отрядили сюда, чтобы очистить дома от жите­лей. Вы лучше явитесь лично к бригадному генералу Mapвину и донесите ему обо всем, что видели. Он находится в Узйбридже. Вы знаете дорогу?

— Я знаю, — сказал я.

Офицер снова повернул свою лошадь к югу.

— Вы говорите, полмили? — спросил он.

— Самое большее, — ответил я и указал на вершины деревьев к югу.

Он поблагодарил меня и поехал вперед. Больше мы их не видели.

Немного подальше, у домика рабочего, мы натолкну­лись на трех женщин и двух детей, нагружавших ручную тележку узлами и домашним скарбом. Все они были так поглощены своим делом, что не захотели даже разговари­вать с нами.

У станции Байфлит мы вышли из соснового леса. В сиянии утреннего солнца деревня казалась такой мирной! Здесь мы были уже за пределами действия теплового луча. Если бы не опустевшие дома, не суета нескольких беженцев, укладывавших свои вещи, и не кучка солдат, стоявших на виадуке над полотном железной дороги и

смотревших вдаль по линии к Уокингу, — день походил бы на обычное воскресенье.

Несколько телег и повозок со скрипом двигались по дороге к Эдльстону; через ворота в изгороди мы увидели на лугу шесть двенадцатифутовых орудий, аккуратно по­ставленных на равном расстоянии одно от другого и на­правленных в сторону Уокинга. Прислуга бодрствовала возле них в полной готовности, зарядные ящики были от­ведены на должную дистанцию за фронт батареи. Солдаты держались как на смотру.

— Вот это хорошо, — сказал я. — Во всяком случае они дадут здоровый залп.

Артиллерист в нерешительности постоял у ворот.

— Я пойду дальше, — сказал он.

Ближе к Уэйбриджу, как раз за мостом, солдаты, в бе­лых рабочих куртках, насыпали длинный вал, за которым виднелись новые пушки.

— Это все равно, что лук и стрелы против молнии, — сказал артиллерист. — Они еще не видели огненного луча.

Те из офицеров, которые в эту минуту ничем не были заняты, стояли и вглядывались в лесные вершины на юго-западе. Солдаты, отрываясь от работы, тоже часто посматривали в этом направлении.

Байфлит был в смятении. Жители укладывались, и двадцать человек гусар, одни на конях, другие пешие, то­ропили их. Три или четыре черных казенных фургона с крестом в белом кружке и какой-то старый омнибус нагру­жались на улице в числе других экипажей. Многие жители приоделись по-праздничному. Солдатам стоило большого труда растолковать им всю опасность положения. Какой-то старичок сердито требовал от капрала, чтобы в фургон поставили принадлежащий ему большой ящик и дюжины две цветочных горшков с орхидеями, которые капрал ни за что не хотел погрузить. Я подошел и дернул старичка за рукав.

— Знаете вы, что там делается? — спросил я, указывая на вершины соснового леса, скрывавшего марсиан.

— Что? — обернулся он. — Я говорю им, что этого нельзя бросать.

— Смерть! — крикнул я. — Смерть приближается! Смерть!

Не знаю, понял ли он мои слова; я поспешил за артил­леристом.

На углу я обернулся: солдат ушел от старичка, который стоял возле своих горшков с орхидеями и растерянно глядел в сторону леса.

Никто в Уэйбридже не мог сказать нам, где поме­щается штаб. Такой беспорядочной суеты я до тех пор не видел ни в одном городе. Повсюду самая причудливая упряжь, повозки, экипажи и лошади всех мастей. Наибо­лее уважаемые обыватели местечка, спортсмены в костю­мах для игры в гольф и гребли, их нарядно одетые жены — все укладывались. Дети шумели и были очень довольны такой поразительной переменой в их воскресном времяпре­провождении. Среди всеобщей суматохи почтенный вика­рий,1 ни на что не обращая внимания, служил раннюю обедню с колокольным звоном. Мы с артиллеристом при­сели на ступеньку у колодца и очень недурно закусили за­хваченной из дома провизией. Патрули, — уже не гусары, а гренадеры в белых мундирах, — предупреждали жителей и просили их уходить, или прятаться в погребах, как только начнется стрельба. Переходя через железнодорож­ный мост, мы заметили большую толпу около станции. Платформа кишела народом и была завалена ящиками и узлами. Обычное расписание было изменено, вероятно, для того, чтобы очистить путь к Чертси для войск и орудий. Впоследствии я слышал, что там произошла дикая свалка, вызванная борьбой за места в экстренных вечерних поездах.

1 Приходский священник англиканской церкви.

К двенадцати часам мы были уже у Шеппертонского шлюза — там, где Темза сливается с Уэем. Немало времени мы потратили, чтобы помочь двум старушкам нагрузить те­лежку. Устье Уэя, как известно, имеет три рукава. Здесь теснились лодки, и ходил паром. На том берегу, под де­ревьями шеппертонских садов, виднелась харчевня с лу­жайкой, и дальше — колокольня шеппертонской церкви, ныне замененная шпилем.

Здесь мы встретили возбужденную и шумную толпу беженцев. Хотя бегство еще не стало паническим, все же желающих переправиться через реку было гораздо больше, чем могли вместить лодки. Люди шли, пыхтя под тяже­лыми ношами. Одна супружеская пара тащила небольшую входную дверь собственного дома, на которой был сложен разный домашний скарб; какой-то мужчина сказал нам, что он хочет попытаться сесть в поезд на Шеппертонском вокзале.

Много было крику, и даже выискался какой-то шут­ник. Большинство собравшегося здесь народа полагало, что марсиане — великаны, похожие на людей: они могут напасть на город и разорить его, но, разумеется, в конце концов должны погибнуть. Любопытные часто поглядыва­ли через Уэй на луга, расстилавшиеся возле Чертси. Но там не видно было ничего особенного.

На том берегу Темзы, кроме того места, где причали­вали лодки, тоже все было спокойно — полный контраст по сравнению с Серреем. Люди, выходившие из лодок, брели по поселку. Большой паром только что перевалил через реку. Три или четыре солдата стояли на лужайке возле харчевни и подшучивали над беженцами, не пред­лагая своей помощи. Харчевня была закрыта, так как в воскресенье торговать не полагалось.

— Что там?! — крикнул вдруг один лодочник.

— Тише, дура! — унимал возле меня какой-то мужчина лаявшую собаку.

Звук повторился, на этот раз со стороны Чертси; за­глушённый гул — выстрел из пушки.

Сражение началось. Почти тотчас же батареи на той стороне реки, по правую руку от нас, невидимые под за­щитой деревьев, приняли участие в хоре, оглушительно стреляя одна за другой. Какая-то женщина вскрикнула. Все замерли на месте, пораженные шумом боя, такого близкого к нам, хотя мы и не могли его видеть.

Перед нами были только плоские луга, коровы, продол­жавшие равнодушно пастись, и серебристые ивы, непо­движные под лучами горячего солнца.

— Солдатики прогонят их, — неуверенно проговорила какая-то женщина рядом со мною.

Над лесом взвился легкий дымок.

И вдруг мы увидели — далеко вверх по течению реки — клуб дыма, взлетевшего и повисшего в воздухе. Почва под ногами у нас задрожала, и оглушительный взрыв потряс воздух, разбивая стекла в соседних домах. Все оцепенели от изумления.

— Вот они! — закричал какой-то мужчина в синей фуфайке. — Вон там! Видите? Там!

Вдали, один за другим — один, два, три, четыре — над деревьями среди чертсийских лугов показались на своих треножниках марсиане и проворно зашагали к реке. Сначала они казались маленькими фигурками в колпа­ках. Они словно катились на колесах и перемещались с быстротою летящих птиц. А сбоку к ним приближался пятый.

Марсиане направились к орудиям, и их бронированные тела заблистали на солнце. Казалось, они вырастали с каждым шагом. Самый дальний из гигантов, шедший левее остальных, высоко поднял в воздухе какой-то огром­ный ящик. Ужасный призрачный тепловой луч, который я уже видел в ночь на субботу, скользнул по направлению к Чертси и поразил город.

При виде этих странных, быстрых и грозных созданий толпа на берегу реки оцепенела от ужаса. Ни возгласов, ни криков — мертвое молчание. Потом хриплый ропот, топанье ног и всплески на воде. Какой-то мужчина, слиш­ком перепуганный, чтобы бросить чемодан, который он тащил на плече, повернулся и концом своей ноши так сильно ударил меня, что я пошатнулся. Какая-то женщина уцепилась за меня. Я побежал вместе со всеми, хотя и не потерял способности здраво рассуждать. Я думал об ужас­ном тепловом луче. Уйти под воду! Это казалось лучше всего.

— Полезайте в воду! — тщетно кричал я.

Я обернулся и побежал навстречу приближавшемуся марсианину, прямо вниз по песчаному отлогому берегу. Кое-кто последовал моему примеру. Пассажиры опрокинув­шейся лодки ползли мне навстречу. Камни под моими ногами были скользкими от тины, а река так мелка, что, пробежав по воде около шести метров, я едва успел по­грузиться до пояса. Но когда марсианин уже возвышался у меня над головой, — метрах в двухстах, не более, — я быстро нырнул. В ушах у меня, как удары грома, разда­вались всплески от падения людей, прыгавших в реку. На обоих берегах народ поспешно выбирался из лодок.

Но марсианская машина обращала на людей не больше внимания, чем человек — на муравьев, снующих в муравей­нике, на который он наступил ногой. Когда, наполовину захлебнувшись, я поднял голову над водой, колпак мар­сианина был обращен к батареям!, обстреливавшим реку; приближаясь, он держал наготове какой-то аппарат, оче­видно, генератор теплового луча.

В следующее мгновение марсианин был уже на берегу и затем шагнул через реку. Концы его передних ног упер­лись в противоположный берег. Еще мгновенье — и он выпрямился во весь свой рост у самой деревни Шеппертон. Тотчас же шесть орудий — никто не подозревал об их



Снаряд разорвался метрах в шести от колпака марсианина.

присутствии, так как они были скрыты за окраиной дерев­ни,— дали залп с правого берега. От сильного сотрясения сердце мое учащенно забилось. Чудовище уже поднимало камеру теплового луча, когда первый снаряд разорвался в шести метрах над его колпаком.

Я вскрикнул от волнения. Я забыл про остальных мар­сианских чудовищ: все мое внимание было отвлечено про­исходившим. Почти одновременно с первым два других снаряда разорвались в воздухе вблизи туловища марсиа­нина. Колпак его наклонился, но не успел увернуться от четвертого снаряда.

Снаряд ударил прямо в лицо марсианину: колпак трес­нул и разлетелся на множество исковерканных кусков красного мяса и сверкающего металла.

— Есть, — не то вскрикнул, не то взвизгнул я.

В ответ послышались крики людей, стоявших в воде невдалеке от меня. От восторга я готов был выскочить на сушу.

Обезглавленный треножник пошатнулся, как пьяный великан, но не упал, сохранив каким-то чудом равновесие. Никем не управляемый, с высоко поднятой камерой, испускавшей тепловой луч, он быстро, но не твердо, зашагал по Шеппертону. Его воплощенный разум — марсианин, сидевший под колпаком, — был убит, разорван в клочья, и чудовище стало теперь слепой сложной машиной, кото­рая неслась навстречу собственному разрушению. Тренож­ник шагал никем не управляемый, по прямой линии, но вдруг натолкнулся на колокольню шеппертонской церкви, раздробил ее, словно таран, отшатнулся и с грохотом рухнул в реку.

Раздался взрыв, и целый смерч воды, пара, ила и об­ломков металла взлетел высоко к небу. Камера теплового луча погрузилась в воду, и вода закипела. В следующий миг огромная волна, такая горячая, что в ней почти можно было свариться, покатилась по берегу вверх против тече­ния. Я видел, как люди барахтались и старались выбраться на сушу, и слышал их кряки и вопли, заглушаемые шипеньем кипящей воды и громыханьем бившегося тре­ножника.

Не обращая внимания на жар, забыв про опасность, я оттолкнул какого-то мужчину в черном костюме и поплыл по бурлящей реке, пока не добрался до поворота. Штук шесть пустых лодок качались беспомощно на волнах. Упавший марсианин лежал поперек реки немного дальше вниз по течению. Почти весь целиком он был под водой.

Густые облака пара поднимались над местом его паде­ния. Сквозь туманную пелену я разглядел гигантские члены чудовища, бившегося в воде и выбрасывавшего в воздух фонтаны жидкой грязи и пены. Щупальца вздымались и бились, как руки, и если бы не беспомощная бесполезность этих движений, то можно было бы подумать, что какое-то раненое существо борется за жизнь среди волн. Густая струя красновато-коричневой жидкости била вверх из машины.

Мое внимание было отвлечено от этого зрелища ужас­ным ревом, напоминавшим рев паровой сирены. Какой-то человек, стоя по колени в воде, невдалеке от тропинки, по которой ходят с бечевой, что-то кричал мне и на что-то указывал. Оглянувшись, я увидел другого марсианина, огромными шагами приближавшегося к реке со стороны Чертси. Пушки из Шеппертона тщетно стреляли в него.

Я нырнул и поплыл, пока не стал мучительно зады­хаться. Вода бурлила и быстро нагревалась.

Когда на секунду я высунул голову, чтобы перевести дух, откинул спустившиеся на лоб волосы и протер глаза, то увидел, что кругом белыми клубами поднимается пар, скрывший марсианина. Шум был оглушительный. Потом я заметил две серые колоссальные фигуры, казавшиеся сквозь туман еще огромнее. Они прошли мимо меня и остановились над пенящимися и бьющимися останками своего товарища.

Третий и четвертый марсианин стояли возле него в воде, один метрах в двухстах от меня, другой — дальше к Лелхему. Генераторы теплового луча были высоко под­няты, и шипящие лучи скользили то туда, то сюда.

Воздух гудел от оглушительного хаоса звуков: пронзи­тельный крик марсиан, грохот рушащихся домов, шипенье охваченных пламенем деревьев, заборов, сараев, вой и треск огня. Густой черный дым поднимался кверху и сме­шивался с паром, клубящимся над рекой. Когда тепловой луч начал скользить по Уэйбриджу, каждое его прикосно­вение отмечалось белою вспышкою, за которой следовала дымная пляска багрового пламени. Ближайшие дома все еще стояли нетронутые, ожидая своей участи, сумрачные, бледные, на огненном зыбком фоне.

Быть может, минуту стоял я по самую грудь в почти кипящей воде, совсем ошеломленный, потеряв всякую на­дежду на спасение. Сквозь пар я видел, как люди пере­бирались через камыши на берег, словно лягушки, уди­рающие по траве при появлении человека, и, охваченные Ужасом, разбегались в разные стороны.

Вдруг белые вспышки теплового луча стали прибли­жаться ко мне. Дома рушились от его прикосновения, и их охватывало пламя, деревья с шумом превращались в огнен­ные столпы. Луч скользил вверх и вниз по прибрежной тропе, сметая разбегавшихся людей, и наконец спустился до самой воды, метрах в пятидесяти от того места, где я стоял. Потом он перенесся на другой берег к Шеппертону, вода под ним закипела и стала превращаться в пар. Я бро­сился к берегу.



Марсианин держал генератор теплового луча.

В следующую минуту огромная волна, горячая как кипяток, обрушилась на меня сзади. Я закричал и, полуслепой, обваренный, вне себя от боли начал карабкаться на берег. Поскользнись я, все было бы кончено. Наконец, совсем обессилев, я упал на глазах у марсиан на широкой песчаной отмели при слиянии Темзы и Уэя. Я считал себя уже погибшим.

Как сквозь сон помню мар­сианина, который прошел мет­рах в двадцати от моей го­ловы, увязая ногами в гравии. Потом, после долгого промежутка два марсианина пронесли останки своего товари­ща. То совсем смутно, то немного отчетливее обрисовы­вались они сквозь пелену дыма, расползавшегося по реке и лугам. Только тогда я догадался, да и то не сразу, что каким-то чудом избежал гибели.

далее