вернёмся на старт?

Об авторе

мой E-mail:
hlynin@mail. ru
почта:
344049 Ростов-Дон, п/о 49
ул. 2-я Патриотическая 35

Этот сайт сработал я, Хлынин Сергей Павлович.
Родился 1.12.1953 в г. Камышине (Волгоградская обл.)
(кстати, как наша семья оказалась в Камышине, можно прочитать в статье о моей сестре)
Учился в политехническом институте в Волгограде.
Специальность «Полигонные установки» (разные агрегаты, выпускающие снаряды и ракеты) получил в 1977 г.
По распределению 4 года работал в Перми на знаменитой Мотовилихе (там выпускается более половины наших пушек).
С 1981 г живу в Ростове.
Работал механиком, грузчиком (разгружал вагоны с цементом и щебнем), оператором-транспортировщиком - ровно 35 лет на одном заводе (ККПД). И 12.10.2016 с завода ушёл по сокращению штатов (17.10.2016 у нас сократили всех пенсионеров и не только - около сотни человек). Временно безработный
Историей космонавтики занимался лет с 15-ти, однако весьма непоследовательно.
Кроме этого, увлекался авторской песней, водным туризмом (ходил хорошие походы от Карпат и до Камчатки, на катамаране, байде, лыжах и пешком (более 1000 ночёвок в палатке) и ещё многим.
Женат с 1977 г. Жену зовут Света.
Дочь Аня (1978 г.р), сын Андрей (1985 г.р).
внуки - Сергей - с 2000, Александра - с 2005, Алексей - с 2013, Ярослав - с 2017
Компьютер начал осваивать в августе 1999 г, в Интернет впервые вышел 31.12.1999




Мой отец, мама и сестра Люся, 1939 год



я и две моих сестры - Люся и Вера. 18 августа 1956 года



Я, жена и дочь. Наверно, год 1981-й. Борода у меня была буквально меньше года. Курчавая и колючая. Сбрил сразу после фото


24.11.2000 - родился внук Сергей. Фото конца прошлого века.

А это он же в 16 лет, ноябрь 2016. Каратист, многократный чемпион:



21.10.2005 в 15.10 родилась внучка Александра.



Саша Колесник. 1.03.2009

22.10.2016



24.10.2016. Внук Алексей



А это моя сестра в Камышине (ей 83 года) купила (сегодня, 24.10.2016) ноутбук и настраивает Скайп



1986 год: река Китой, Моткины щёки



Как жаль, что так плохо было с фотоаппаратурой. Мало что получалось.



Младшие внуки. Крайний - Ярослав Андреевич Хлынин родился 4.07.2017



12 апреля 2019 года. Крайние внуки
С недавнего времени я заинтересовался своими предками. Возможно, свойственно это всем при определённом возрасте. Надеюсь, внуки когда нибудь заинтересуются тоже. А заодно и историей страны, где я жил. Так что кратко:
воспоминания
.
Фамилия Хлынин прекрасно позиционируется географически и исторически. Корни её находят лишь в одном месте - на Вятке, в районе города Хлынов, который назывался и Вяткой и Кировом и опять Вяткой. Течёт там речка Хлыновица, а город, согласно летописям, основал новгородский посадник Мирослав Несдинич по прозвищу Хлын. Посадником он стал в 1189 году. Относительно прозвища тоже есть легенды, но я про них не буду. Этнографы-лингвисты пытаются найти происхождение фамилии в языках тогдашних аборигенов тех мест, но пока неубедительно. Якобы сама река Вятка носила имя на удмуртском Холын или Колын. Возможно и так.
Достаточно обоснованная гипотеза сообщает, что новгородские ушкуйники (речные разбойники, аналог варягам) в 1181 году захватили удмурдскую крепостицу (наверно, дом с бревенчатым забором) и укрепились на Вятке. Отсюда Мирослав Несдинич в 1189 году вернулся в Новгород, демократически избран на вече главным в городе (посадником) и правил до 1205 года, активно торгуя с немцами и прочими ганзейцами.
Как только он умер, новгородцы вышибли из города весь его род, пытавшийся поменять демократию на олигархию. И род отступил в стратегически важный городок Хлынов, где и создал независимое демократическое государство по образцу новгородского. Оно существовало почти 300 лет. Занимались жители торговлей и грабежом, наводили страх по всей Волге и всем её притокам, осмеливались нападать даже на Казань. Соседи отвечали им взаимностью, периодически выжигая это разбойное гнездо. Разоряли город и новгородцы и татары и суздальцы-владимирцы. Особенный разгром учинили в 1391 году. Город неизменно восстанавливался - лес вокруг был в избытке. Но в XV веке московские цари, Иван-3 и Иван-4 начали создавать огромную державу и преуспели в этом. И Казань и Новгород были покорены с крайней беспощадностью. В 1489 году пришёл черёд и Хлынова. Город был разгромлен в очередной раз. Часть жителей вывезли в Москву (возможно, как заложников), где они основали поселение Хлыново, позднее ставшее улицей. Но в основном жители разорённых берегов Вятки отплыли вниз по течению (лодки-то в каждом доме были). Пройдя всю Вятку, Каму и Волгу, обосновались они компактно на Нижней Волге, на месте нынешних Волгограда и Дубовки. Часть их перешла по кратчайшему пути на Дон, где создали поселения в курских и воронежских землях. Переселенцев так и звали - "хлынцы". Довольно часто их обзывают мошенниками и разбойниками. Не без того, конечно, но большую долю негатива влил наш великий драматург Островский, обманутый купцами. Он написал пьесу, где главному отрицательному герою присвоил фамилию Хлынин (или Хлынов - не помню). Наиболее часто фамилия встречается у казаков. Между прочим, территория "Войска Донского", почти автономии, пытавшейся стать и независимой, узким клином вторгалась на Волгу, захватывая Дубовку и Царицын (ставший Сталинградом - Волгоградом). Так что некие казацкие корни у меня есть. (Шучу - я всегда охотно признавал себя кацапом)
Семья отца жила в городке Дубовке. Про своего деда по отцовской линии я не знаю ничего. А бабушку помнит моя сестра (она старше меня на 20 лет). Она была уже весьма старой и работала уборщицей-поломойкой. Отец про детство-юность рассказывал мало, говорил, что жили очень бедно. Запомнились лишь довольно скабрезные рассказы (наверно, именно поэтому и запомнились). Как он повёз некую девицу кататься на санях, а конь, объевшийся чем-то нехорошим, обдал их жидким навозом. Или про купца 2-й гильдии, который был славен тем, что мог пукнуть сотни раз и даже высвистывать задницей "Боже, царя храни", за что и был арестован. Помню, я очень переживал за судьбу талантливого купца.
В его семье были и другие дети. Но помню я только тётю Нюру. Была она на 10 лет старше отца и, хотя и родная ему сестра, но, кажется от другого отца. Говорила, что моего отца нянчила. В замужестве она фамилию поменяла, жила с родственниками на Южном посёлке Волгограда в частном доме и я иногда там бывал, уже будучи студентом. Причём навещал я тётю Нюру в основном перед рыбалкой - дом стоял рядом с чудесным оврагом, куда сваливали разный мусор и там обитали прекрасные навозные черви (редкость в засушливом Волгограде). Накопав червей, я навещал семейство тёти, где меня неизменно кормили. Спустя годы я узнал, что тётя на меня сильно обиделась, из-за того, что я не пригласил её на свою свадьбу. Уже поздно оправдываться, но всё же сообщаю, что я не приглашал и не извещал вообще никого, считая это совершенно личным делом и сильно удивился, обнаружив с сотню человек за столом, куда я прибыл последним прямо с самолёта.
У тёти Нюры была и наверно есть немалая родня, например, Рита Хлынина, которая поступала в тот же год и в тот же Педагогический, что и моя сестра, но на другой факультет (на литературу). Но помню я, собственно, только одну девочку, примерно мою ровесницу, чуть младше, наверно. Кажется, её тоже звали Ритой. Мне было лет 10, когда мы с мамой зимой приехали в гости и меня отправили с ней гулять. Я уже тогда мнил себя юным следопытом и, не зная, о чём можно поговорить, начал показывать ей собачьи следы на снегу. И она совершенно спокойно мне сказала: "Я же слепая". Я был просто в шоке. Глаза у неё были совершенно нормальные и ориентировалась она без малейших усилий, но, действительно, была слепа с рождения и даже не заметно было, что переживает. Я немного знаю её судьбу. Мать от неё отказалась и навсегда уехала с каким-то мужиком. (Говорят, что первый ребёнок ,тоже девочка у неё была совершенно нормальная. А позже она снова решила родить и родила двух девочек - и обе были слепыми.
Так что я не знаю, в какой степени она была мне родственницей. Воспитывали её две бабушки - Нюра и Клава (наверно, двоюродная сестра моего отца). Была красивой и опрятной, многим казалось, что она их просто дурит - так уверенно она себя вела. Глаза у неё были голубые и совершенно живые. Врачи говорили, что оборван глазной нерв. Ходила в магазин, считая шаги, непрерывно слушала радио и немало знала. В полном объёме воспитать её не могли и отдали в интернат для слепых. Она закончила школу для слепых, научилась шить и готовить, вышла замуж, тоже за слабовидящего, родила девочку. И тоже слепую.
А вот семью матери я знаю лучше. К сожалению, географически определить возникновение фамилии ""Северов" невозможно. С меньшей долей вероятности мой предок был пришелец с какого-нибудь севера, но с гораздо большей вероятностью его угораздило родиться в день, когда, согласно церковному календарю, давали имя Север (Севир) - и даже не в честь известного римского императора, на что я когда-то надеялся, а по имени какого-то христианского святого. Почему-то моя мать дорожила фамилией настолько, что не сменила её, выйдя замуж (что создало моей сестре кучу проблем при получении наследства). Точно так же поступила и её сестра Юля. Третья сестра тоже осталась Северовой, но она не была замужем. Оставлять девичью фамилию - явление нечастое и сейчас, не только в довоенные годы.
Дед, Северов Сергей Дмитриевич по материнской линии был ровесником Ленина, 1870-го года рождения, но революциями не занимался. Жил в городе Вольске Саратовской губернии. Вообще-то город не имеет отношения к вольностям, как я когда-то думал. Он раньше назывался Волгск, но это было для русского языка так коряво, что название сгладилось.
Дед был весьма образованным - то ли счетовод, то ли бухгалтер. Кроме того, как и везде в мелких городах, все имели своё "хозяйство". Отец мне говорил, что семья Северовых было куда богаче, чем его. Коров было несколько. Мать никогда не рассказывала о своём детстве, только однажды, когда я притащил кучу царских денег, в основном пятирублёвками, она, вздохнув сказала: "За 5 рублей корову раньше покупали" (мой одноклассник Пономарёв жил в частном доме и при его ремонте нашли мешок денег, спрятанных во время гражданской, он делился с друзьями, куда эти деньги делись - даже не вспомню).
Дед женился в 38 лет на 18-летней девице Вере Анисимовой. Было это в 1908 году. Это моя бабка. У неё было две сестры, примерно одного возраста - Женя Анисимова и Люба Анисимова. Всех троих я помню.
Вероятно, Северовы и Анисимовы жили довольно компактно, потому что судьба у них была одна и далеко и надолго они добровольно не расставались. Где-то в двадцатых годах их раскулачили, отобрали хозяйство и дома и выслали из Вольска. Не могу сказать, сами они выбирали себе место жительства или это была ссылка, но семья Хлыниных оказалась в Сталинграде, а Анисимовы - в Камышине. В 1929 родился последний ребёнок в семье - Юля. Деду было уже 59 лет, а бабке - 39, почти предельный фертильный возраст. Моей матери было уже 18, где, когда и как она встретилась с моим отцом, не знаю, но жили они первое время в Саратове, а потом переехали на родину отца, в Дубовку.
Бабушка Женя запомнилась мне сухонькой старушкой, которая редко выбиралась из своего закутка, сначала в одном доме, потом в другом. Раз в месяц приходила женщина-почтальон и приносила пенсию - 300 рублей (дореформенных). И большой новый бумажный рубль бабушка всегда отдавала почтальону. Это меня, уже освоившему счёт и знавшему, что почтальону и так положена зарплата, сильно возмущало. Но бабушка говорила "Так надо" и не отпускала почтальоншу без рубля. Если та приносила пенсию крупными купюрами, то велела в доме рубль найти. Причём мелочь не признавала. Единственная и самая страшная история, которую я запомнил из её рассказов - как она по ошибке выкинула 100 рублей в мусор, а кулёк с мусором принесла домой. Когда подобное происходит (почему-то всегда с женщинами, например, моя дочь выбросила новенькую видеокамеру, причём в горящий мусор), я её вспоминаю.
Вероятно, она закончила какой-то институт, была учительницей младших классов. Как часто бывает с "училками", вышла замуж поздно и семейная жизнь не заладилась. Мужем у неё был какой-то вдовец с сыном раннешкольного возраста, на которого она и обрушила всю мощь своего воспитательного потенциала. Представляете - терпеть "училку" не только в школе, но и всё остальное время золотого детства. Да ещё и не родную мать. Мальчишка, вкусивший уже все прелести свободы, свою мачеху буквально возненавидел. Короче, семья распалась. Бабушка Женя больше замуж не выходила и детей у неё не было, а свою страсть к воспитанию перенесла на сестру моей матери - Юлю. Она попросила дать её "в аренду" и Юлю перевезли перед самой войной, лет в 12-13 из Сталинграда в Камышин. Воспитывала Юлю бабушка Женя до совершеннолетия. И труды её воспитания были заметны. Я был ещё слишком юн, хотя и научился читать ещё до школы явно под её руководством. Скоро бабушка Женя вообще перестала вставать, моей матери, разрывающейся меж работой, детьми, двумя больными старухами (ей и самой было под 50), стало невмоготу. А в доме площадью около 20 метров (3 комнатушки), сильно заставленном мебелью и печкой, жило 6, а то и 7 человек. Я чуть ли не до 10 лет спал то с матерью, то с бабушкой на сундуке. Пенсию бабушки Жени стали целиком отдавать приходящей женщине, которая за ней ухаживала, а потом отправили в дом пристарелых в город Волжский. И там она жила до самой смерти. Её навещали и вообще-то признали, что кормят там неплохо, кино показывают, даже артисты выступали, но вонь в отделении "для лежачих" была крепкой.
Другая сестра моей матери - бабушка Люба была глазным врачом. Вышла замуж за приволжского немца по фамилии Нооль. Он был каким-то агрономом. Началась война и их, как потенциальных шпионов, немедленно выслали в Семипалатинск, где они и жили лет 10. При Хрущёве разрешили вернуться, но из боязни создания уцелевшими немцами подобия ликвидированной "Приволжской немецкой автономии" вернуться в родные места не разрешили. И поселились они в Ульяновске. Я несколько раз с матерью ездил туда на теплоходе, а обратно возвращались на поезде. В последний раз - в 1968 году (в поезде узнали новость - "наши танки опять освобождают Прагу"). Тётя Люба не очень мне запомнилась - рыхлая интеллегентная женщина, болтающая с моей матерью и не обращаящая на меня особого внимания. Вот её мужа - дядю Ваню Нооль запомнил лучше. Лысый до блеска, приветливый, выглядивший в моих глахах настоящим аристократом по одежде и манерам. Он страдал оттого, что стал забывать немецкую речь. Если и были знакомые немцы, то не менее обрусевшие. Поэтому он достал расписание круизных теплоходов, узнавал, на каком поедут немцы, выходил к ним на пристань и оттачивал свой немецкий. Короче, оставался в статусе потенциального шпиона. Детей у них не было.
Зато бабушка Вера отличалась от своих сестёр кардинально. Не в последнюю очередь - безграмотностью. Высшее образование имели большинство моих родственников и только бабушка Вера как-то к своему замужеству с грамотой не справилась. Писала большими корявыми буквами, без малейших знаков препинания, с ошибками, но всё же писала. Собственно, образовываться было некогда - она родила 10 детей. Но до совершеннолетия дожили лишь четверо, до пенсии - трое. Не могу сказать определённо причину столь ранних смертей, но есть основания полагать, что причиной некоторых были проблемы с сердцем. Причём это нечто наследственное. Даже мне мать как-то сказала, что у меня, мол "слабое сердце" (общее определение всех проблем с сердечно-сосудистой системой). Не знаю, с чего она так решила, но её первенец, мой брат, умер именно по этой причине. И у бабушки Веры дети умирали чересчур часто. Причём не в самом младенческом возрасте. Первой, в 1911 году родилась моя мать и прожила 82 года, двадцать лет пробыв нянькой своих сестёр и братьев. Валентина умерла в 14 лет, Александр - в 12 лет, родились близнецы - Лидия и Леонид. Лидия умерла в 3 месяца. Таисия - в 2 с половиной года, Николай - в полгода, Тамара - в 16 лет. Она ходила в кино, на фильм о коммуне Макаренко "Педагогическая поэма" и так переживала, что сердце не выдержало.
Леонид Сергеевич Северов, родившийся 3 апреля 1921 г. с сестрой-близнецом Лидией, которая умерла, выжил, но тоже имел "слабое сердце". Но время скидок не делало, он родился в 1921, в 1939-м ушёл в армию, в 1941-м окончил Ульяновское танковое училище и воевал танкистом до конца войны. У него было несколько орденов и медалей, включая орден Александра Невского и медаль "За отвагу". Воевал он на 1-м Украинском фронте, в 4-й танковой армии, прошёл от Волги до границ Германии и Чехии.
Окончил в 1952 г. Военную академию бронетанковых и механизированных войск, а в 1961 - Военную академию Генерального штаба.
В это время женился, жену звали Шура, родился сын. Жили в Москве, в маленькой съёмной квартирке. Моя сестра ездила в Москву "за платьями", ночевала у них, принимали её гостеприимно.
Из танкиста он переквалифицировался в ракетчика. С 22 июля 1961 году в звании генерал-майора был первым командиром 60-й Таманской ракетной дивизии. На её вооружении были Р-12, потом Р-14, дислоцировалась она на Дальнем Востоке, в районе Биробиджана, Хабаровска, Советской Гавани, полигон Перевал. Командовал он ей до 9 декабря 1963 года. В 1964 году её передислоцировали в Саратовскую область (г.Татищево) и стала она то ли Татищенской ракетной дивизией, то ли Татищенским ракетным соединением, а Леонид стал начальником штаба 9-го отдельного ракетного корпуса (Дальний Восток), потом заместителем начальника штаба Винницкой ракетной армии (она же 43-я ракетная армия), дислоцировалась в Виннице. Вооружение - УР-100
Дядя Лёня приехал в Камышин, вероятно, в середине 60-х (не помню точно) на роскошной большой белой машине ("Чайка" или ЗИС). Камышин, где и мопед считался серьёзным транспортным средством, был потрясён. Мне он подарил фотоаппарат "ФЭД-3", которым я долго фотографировал, но потом доломал и потерял. Гостил он у нас с неделю, поехал с отцом на рыбалку и охоту в устье Еруслана, подстрелили там кабана. Обсуждали небывалый случай - кабана завалили выстрелом крупной дробью в упор. И наповал. Никаких следов дроби не могли найти, его не всякая пуля пробьёт. Но нашли - одна дробинка попала в угол глаза и прошла в мозг.
В 1970-м он умер в возрасте 49 лет, прямо в самолёте. Семья его жила на Украине, в Виннице, после сына родились ещё две дочери. Тётя Соня с ними переписывалась ещё долго, наверно, до самой смерти, тётя Юля сказала "а зачем?" и писать не стала, а я всякую связь потерял сразу и навсегда.
А вот тётя Юля оказалась долгожителем. Она была самым поздним ребёнком в семье, родилась в 1929 году, перед войной или перед Сталинградской битвой была отправлена из Сталинграда в Камышин, где с возраста 12-13 лет воспитывалась бабушкой Женей, своей тёткой. Похоже, это сказалось. У неё всегда были какие-то чисто аристократические манеры, холодноватая отстранённость, некая безэмоциональная безукоризненность речи. Словно поглядывала она на всех немного свысока. Мою сестру, которая была на 4 года младше, сделала почтальоном - та бегала с записками к её подругам. Мечтала быть артисткой. Но не стала. Закончила Саратовский педагогический институт, вышла замуж за однокурсника, родилась дочь. Они переехали в Сталинград, где отец её мужа был каким-то известным деятелем сталинизма-ленинизма. Учительницей в школе она пробыла очень недолго - дети оказались шумны и непослушны. Однажды они привязали к мухе нитку, та летала по классу и урок был сорван. Тут она поняла, что педагогом ей быть вредно и выбрала более спокойную должность - стала библиотекарем. Возможно, даже заведующей библиотекой. И нерядовой библиотекой - библиотекой Высшей следовательной школы МВД СССР в Волгограде. Потом как-то выяснили, что для такой должности у неё нет соответствующего образования и она доучивалась, ездила в Москву сдавать экзамены. Муж её, Рудольф Ширяшкин, был её однокурсник по Саратовскому пединституту, но похоже, был другой специальности, потому что детей он не учил. Совсем и никогда. Он учил взрослых. Его отец (тоже известный пропагандист) сделал ему протекцию, обеспечил шикарной квартирой в элитном доме и Рудольф пошёл по стезе отца - он был политическим обозревателем Волгоградского телевидения и, наверно, какой-нибудь пропагандист в системе КПСС. Жили они в престижном доме в центре Волгограда, в одном подъезде с Главным во всей Волгоградской области - первым секретарём Волгоградского обкома. В подъезде дома сидел охранник, который строго интересовался у незнакомых ему, куда и к кому. Иногда туда заходил и я. Был я студентом, выглядел, прямо скажем, несолидно. Меня всегда интересовало, был ли охранник просто декоративной фигурой ("Ильф и Петров: "На входе сидел вахтер и спрашивал пропуск. Если пропуска не было то пропускал так") или бы он продолжил допрос или стал бы звонить в квартиру, уточняя, стоит ли пропускать подозрительного типа. Это выяснить не удалось. Квартира было на первом этаже, прямо сразу за охранником. Он внимательно следил, как я нажимаю кнопку звонка. Меня впускали.
Тётушка усаживала меня на диван и доброжелательно предлагала рассказать о своей жизни. Заходил я редко, разумеется, по каким-то пустяковым делам, но с неистребимым желанием чего-нибудь поесть. В лучшем случае мне наливали стакан чаю и угощали печеньем. Уже позже я узнал причину. В отличии от всех известных домов, где забивали холодильник по возможности и вместимости, варили чуть ли не ведро борща и ели его неделю, кто сколько и когда пожелает, в семье тёти Юли еда была совершенно свежей и имелась в количестве, рассчитанном на потребление членами семьи с точностью до ложки. Если бы меня накормили, то кто-то должен был остаться без обеда. По этой причине я прощался как можно скорее ещё более голодный, чем был. Конечно, ни бедной, ни жадной тётя Юля не была. Но неизменно "держала дистанцию" с родственниками и соблюдала распорядок. Ещё в 70-х они всей семьёй летали в Италию, их дочь отдыхала в элитных пионерлагерях "Артеке" и "Орлёнке", дома было много редких книг (я, помнится, начал там читать роскошное издание Сервантеса, не понравилось), но такое негостеприимство угнетало и бывал я в их доме крайне редко, хотя жил первые три года института буквально в паре кварталов.
Надо сказать, что не один я бывал в таком положении. Уже гораздо, гораздо позже, лет через 40, распорядок там был важнее. Уже умер муж тёти Юли, жила она всё в той же квартире, моя сестра, уже в возрасте за 80 лет не раз бывала в Волгограде по делам, обычно 2 февраля, в "сталинградский День победы", но избегала заходить в гости, ночевала у подруги, к которой надо было далеко ехать. Но однажды зимой дороги замело, рейсы на Камышин отменили и она позвонила тёте Юле с желанием переночевать. И та ей вполне добродушно и не объясняя причин, отказала. В самых изысканных выражениях. Сестра, естественно, смертельно обиделась и перестала общаться даже по телефону. Через полгода тётя Юля позвонила сама и поинтересовалась, почему её не поздравили с днём рождения. Сестра высказала ей всю обиду и тётя Юля удивилась: "У меня дочь болела, да, не сказала, а зачем? Кстати, она и умерла полгода назад. Да, не сообщила, а зачем?" Точно так же она никому не сообщила о смерти тёти Сони. Та умерла в больнице, кстати, завещав свою квартиру тёте Юле (навещать её уже было в это время более некому, повымерли, разъехались), прямо из морга её увезли на кладбище, на похоронах были двое - тётя Юля и её дочь. Родственники узнали только через месяц.
Сестра позже у неё всё же ночевала, тётя Юля внимательно и приветливо долго распрашивала о знакомых и делах, но не забыла потом сообщить, что весь её распорядок оказался в этот день безжалостно нарушен. Распорядок у неё многие годы был такой - она читала всю ночь, спала до полдня, гуляла, обедала... Всякая бытовуха - ремонты, плата за квартуру была полностью возложена на внуков. И так день за днём. Летом 2019 я гостил у сестры и мы решили поздравить её со скорым её юбилеем - 90 лет (25 июня). Голос у неё остался прежним, как почти полвека назад - приветливый, правильная речь, без особых эмоций. Она дожила до юбилея, никак его не отметив и умерла недели через две при неудачной операции в больнице. Внуки её были в разъезде, да и не жили уже с ней (она не желала шума, никаких женщин, жён, детей в квартире). Так что обстоятельства смерти остались неясными совершенно. Но элитарностью тётя блеснула и после смерти - усилиями бывшего зятя, упиравшего на какие-то её заслуги ещё при СССР она была подхоронена в могилу к мужу на элитном кладбище Волгограда, хотя это давно и категорически было запрещено.
Ольга Ширяшкина, дочь тёти Юли, моя двоюрная сестра. К счастью, она осталась в памяти развесёлой девицей лет 16-ти. Я как-то не знал или не придавал значения, что у меня где-то имеется двоюродная сестра, на год или два меня старше. Но однажды она (с матерью, наверно), внезапно приехала в Камышин. Я, несколько неряшливо одетый (может быть и в одних трусах, не помню) объедал куст малины в нашем дворике. Оля стремительно вылетела из-за угла дома, заключила меня в объятья и поцеловала в лоб. Такое, конечно, забыть сложно. Пара лет в таком возрасте была гигантским сроком в развитии. К тому же она жила чуть ли не в центре мира (в Волгограде), короче, поражала меня своими знаниями. Особенно восприимчив я оказался к школьному фольклору, в памяти сохранилось, как мы входим в тогда ещё молодой парк на улице Советской около моей школы, я буквально заглядываю ей в рот, а она азартно декламирует, размахивая руками: "Там на неведомых дорожках прошли стиляги в босоножках, там ступа с Бабою-Ягой нахально лезет за мукой...". Нынешнему поколению вряд ли понятно, зачем за мукой надо лезть, кто такие стиляги и почему они в босоножках, но тогда этот опус безвестного школяра был вполне понятен, даже злободневен и произвёл неизгладимое впечатление.
Ольга уехала в Волгоград, поступила в институт, закончила его, вышла замуж, родила двоих мальчишек - Костю и Диму. Была учительницей немецкого языка. Встречался я с ней крайне редко, но вот что интересно - недолгая беседа с её мужем - Мишей определила мою жизнь лет на десять минимум. Я как раз обдумывал, как бы откосить от армии. Отец умер 4 года назад, да и до этого года два был в больницах, мать ежедневно и непрерывно работала, я был предельно свободен и необходимость исполнять чьи-то приказы меня просто ужасала. А возможность была только одна - поступить в институт и хотя бы отсрочить неминуемое. Впрочем, я привираю - получить интересную специальность тоже хотелось. А интересовался я путешествиями и космонавтикой. Вообще-то сначала я планировал стать геологом. Но однажды к костру, у которого я с другом сидел, подошёл геолог с буровой (в 1 км от окраины Камышина вышка торчала долго, наверно, бурили чисто для разведки камышинских недр) и полностью меня разочаровал. Оказывается, никакой свободы выбора маршрутов в геологоразведке нет! "Задвинут в такую дыру, как Камышин, сижу тут целый год...". Поэтому я в конце 10-го класса интересовался только ракетостроительными институтами, послал пяток писем с запросами, в том числе в МАИ и Куйбышевский авиационный, приходили целые пакеты "поступающему абитуриенту". И тут кто-то (наверно, моя сестра Вера) сообщил, что "вот ольгин Миша закончил какие-то нули". Я имел с ним беседу, твёрдо решил поступать именно туда, в Волгоградский политех, на "нули", поступил и никогда не жалел о выборе. Огромное ему спасибо.
Так вот, где-то в возрасте за 30 лет у Ольги обнаружили онкологическое заболевание. И она как-то вдруг сломалась и ушла в секту иеговистов. С мужем развелась, детей увела с собой, они бросили школу. Это была трагедия для семьи, да ещё столь партийно-элитарной. Приходили инспекторы, требовали вернуть детей в школу. Детей в школу удалось вернуть и закончили они её вполне хорошо. Вытащили из секты и Ольгу, но она так и осталось равнодушной к "сюсторонней" жизни. А прожила, несмотря на болезнь, долго, умерла в возрасте за 60 лет, в 2014-м. Её бывший муж и дети живы и сейчас.
А вот другая моя тётка, Софья Сергеевна Северова была совершенно иной. Летом 1942 года она была студенткой Механического сталинградского института, очень красивой кудрявой блондинкой. Далеко, за Доном, уже разгоралась Сталинградская битва и всех студентов (наверно, остались только девушки) отправили на запад от Сталинграда - копать троншеи. И моя мать копала, причём в трудовой так и было написано, что командирована с работы на строительство оборонных сооружений. Когда немцы прорвались в Сталинград, большинство сбежало назад, но некоторые застряли. И Соня вместе с подругой Ниной застряли в оккупированной деревне. Немцы им приказали сидеть в этой деревне и не высовывать носа до особого распоряжения. А кто окажется в степи, тот партизан и будет расстрелян. Что творилось в Сталинграде, было видно и за сотню километров, о судьбе своих семей - никаких вестей, не было одежды (а лето уже кончилось), не было документов, но главное - еды не было. Местные колхозники решительно не собирались делиться небогатыми запасами, особенно с приближением зимы и неясности положения. Так что кормили их в основном немцы. Часто приезжал молодой немец, у которого мать была русский и он немного говорил по-русски. Привозил продукты (вероятно, отобранные у тех же колхозников). Неизвестно, была ли это его личная инициатива или он выполнял директивы вермахта, но тётя Соня всегда вспоминала его с благодарностью и определённо говорила, что без него они бы просто не выжили. Но вот однажды он приехал в последний раз и сообщил, что "завтра придут ваши". И наши пришли. Особой радости не получилось. Как минимум всех "пособников оккупантов" избили. Тёте Соне вывихнули руку и она потом мучилась всю жизнь болями. В самом деле, вполне совершеннолетние комсомолки, вместо того, чтобы сражаться с оккупантами, не щадя своей жизни, вон чего. С ними явно не знали, как поступить, подозревали в шпионаже и пособничестве и отправили уже под охраной в какую-то деревню близ Дубовки, поселили в здании школы и свозили туда всех подобных. В Сталинграде ещё добивали окружённого Паулюса, ему на выручку рвался Манштейн, город и степь к западу гремели боями, выпал снег и начались морозы, но родители потерянных студенток уже отправились на их розыски. Тётя Нюра была эвакуирована в Дубовку, узнала, куда всех свозят и соседка или очень дальняя родственница отправилась туда, разыскивая свою дочь. Заодно ей поручили узнать и про Софью Северову. Тётя Соня рассказывала, что она сидела на подоконнике и смотрела за окно, когда услышала: "Нет ли тут Софьи Северовой?". Приехавшая сумела уговорить коменданта отпустить девчат (похоже, просто выдав их за своих дочерей, своей она не нашла). Был конец декабря, до окончательной победы было ещё больше месяца, поэтому обоих девчат немедленно отправили в Камышин, известно было, что наша семья туда эвакуировалась. И они туда добрались. А дед (отец Сони) уже умирал, был без сознания и неизвестно, дошли ли до него слова "Я нашлась!". Вид у тёти Сони, был, надо думать ужасный. С августа негде было мыться и стирать одежду, волосы стали как войлок, их не могли расчесать и прожжёные они были местами, ну и похудела она до неузнаваемости.
Кажется, институт вновь открылся уже в 1944 году и тётя Соня его закончила, работала конструктором на Тракторном заводе, замуж не вышла, жила в квартире на Спартановке, на самой северной окраине города. Я много раз бывал у неё в гостях, во время студенчества и раньше. В эту квартиру нас с женой отвезли после свадьбы и оставили на два дня в покое.
Тётя Соня кормила меня до отвала, помогала, как могла, вообще была вполне жизнерадостная, знала много студенческих песен, поправляя меня в текстах. Однажды и я смог сделать ей подарок - наловив десятка два щук, привёз ей добычу (а куда их было девать, не имея холодильника?). Ах, если бы она жила поближе! Добираться до неё приходилось целый час. И столько же назад. Ни разу я не спрашивал её о прошлом, узнал много позже, от сестры, которая часто у неё гостила.
Отец, Хлынин Павел Иванович, родился в 1905 году в Дубовке, в бедной семье. Образование получил - 4 класса, но уже взрослым наверняка где-то доучивался. Почерк у него был своеобразный - с большим наклоном влево. Как-то я в возрасте лет 10 придумал для себя новую игру, для ведения статистики написал в совершенно новой большой тетради корявыми буквами "Морж, тюлень". Отец увидел и со словами "вот так надо писать" написал рядом то же самое совершенно каллиграфически идеально. Мне было очень стыдно. Но вовсе не за свой почерк, а за то, что меня поймали за руку с какой-то детской глупой затеей, чуть ли не с куклами. И я устроил крик с обвинениями, что "всё испорчено". Отец рывком оторвал полстраницы со своими словами и ушёл. И это была его единственная попытка повысить моё образование. Да ещё неоднократно запрещал мне подбирать подозрительные предметы на свалке (типа гранат) и собирать окурки (курить, насколько помню, не запрещал, сам курил по пачке "Беломора"). Зато он сделал меня заядлым рыбаком. Военным он был задолго до войны, на фотокарточках он в военной форме. Но на фронт попал только в конце 1942-го. Кого-то где-то учил. Себя называл командиром штрафной роты, хотя судя по наградным листам из Инета, числился "агитатором штрафной роты". Это то же, что и политрук в обычных войсках. 1-й Прибалтийский фронт, 11-я Гвардейская армия, 16-я Гвардейская стрелковая дивизия и 31 Гвардейская стрелковая дивизия, 4-я и 7-я штрафные роты соответственно. Воевал в Восточной Пруссии, брал Кёнингсберг. Я помнится, спрашивал: "А в Германии воевал?" - "А как же, в Кёнингсберге" - "А где это?" - "Это нынешний Калининград". Я плохо знал историю, но хорошо знал географию и возмущался: "Да это же наша земля!" - "Да, теперь наша" - соглашался отец. Было мне тогда лет 11-12 и Война казалась мне столь же далёкой, как татаро-монгольское иго. Крайне сожалею, что ничего о войне не распрашивал, отец сам рассказывал мало, но пару эпизодов я помню.
1. Как отец бежал от немецких балванок.
По танку вдарила болванка,
Прощай родимый экипаж.

Почему по танку стреляли не бронебойными, кумулятивными, подкалиберными и т.д., а примитивной болванкой? Дело в том, что броня в зависимости от добавок (хром, марганец, никель, ванадий и т.д.) бывает очень разной. Вот у американских танков (что к нам поставлялись) броня была вязкой. А у наших - более прочной, но хрупкой. Возможно, просто из-за отсутствия каких-то добавок. И специалисты по уничтожению танков быстро сообразили, чем такие танки бить - литой болванкой. Если она не пробивала броню, то выбивала внутри танка кучу осколков, которые поражали экипаж. Причём столь сообразительными оказались не только немцы. У них тоже были проблемы с бронёй. И англичане выскребали из американских 76-мм снарядов взрывчатку и заливали металлом. Эффективный и очень дешёвый боеприпас. А вот почему немцы под Кёнингсбергом начали стрелять болванками по пехоте - не знаю, наверно других снарядов не было или танки в бою тоже участвовали. Отец говорит, что снаряды рекошетили и летели по полю колесом, если задевали человека, разрывали на части. И это было действительно страшно. Вот от такой болванки он и бежал, а она прыгала, как мяч.
2. Не могу сказать определённо, но, вероятно, штрафникам не давали огнестрельного оружия вообще. И использовали там, где можно было стремительным броском добежать до врага и завязать рукопашную, в которой пулемёты были бесполезны, а автоматы неэффективны. Так что Высоцкий в своей песне про штрафников не выдумывал:
"Ты бей штыком, а лучше бей рукой -
Оно надежней, да оно и тише.
И ежели останешься живой,
Гуляй, рванина, от рубля и выше!

Со слов отца эпизод выглядел так. Штрафная рота уже расправилась с немецкой обороной и побежала дальше, отец с ординарцем шёл по уже зачищенной территории и тут вдруг впереди из окопа встал немец, в очках и с ручным пулемётом и дал по ним очередь. Свалились они в воронку, отца не задело, а ординарец получил две пули в живот и только успел сказать, что у него на поясе две гранаты. Отец бросил обе гранаты, но они не долетели и не причинили немцу никакого вреда. Он так и торчал с пулемётом. А потом упал. Оказалось - какой-то штрафник, поотставший от своих, увидел это дело, подобрался к немцу сзади и всадил в него нож под лопатку. И побежал догонять ушедших вперёд.
У отца было несколько орденов и медалей. В Инете есть наградные листы о награждении его орденом "Красная звезда" и орденом "Отечественной войны" II степени. Оба - 1944 года, оба - "гвардии-капитану". Он и закончил войну в этом звании. Но о войне он почти и не рассказывал. Чаще удивлялся обычаям немцев. Особенно их пунктуальности - "несут бревно, сигнал к обеду, даже если два шага осталось донести, бревно бросят и идут обедать. И с обеда по сигналу". Удивил он меня рассказом о том, что немцы не стесняются раздеваться, даже при женщинах, порой и моются вместе, парень, гуляя с девушкой, может малую нужду справить, лишь отвернувшись. А однажды в штабе полковой врач начал пукать, а когда его пристыдили, он разразился целой речью, что держать в себе газы вредно для здоровья, вот немцы в этом деле толк понимают и пукают без всякого стеснения. "Тогда полковник ка-а-к дал залп, ну и я присоединился..."
В военном билете у него было записано "ранений нет", но было хорошо видно, что у него обе ноги пониже колена были прострелены, похоже одной пулей. И ещё он жаловался на кантузию и даже говорил, что у него был пробит череп, "куска не хватает, вот тут дыра".
Как-то я решил блеснуть своими знаниями и сообщил прочитанное, дескать, учёные установили, что из крупных животных только верблюд не умеет плавать. Отец откровенно хохотал, сказав, что плавают, да ещё как. Я был в большом недоумении - авторитет учёных против авторитета отца. Всё написанное в книгах я считал истиной и неуменее плавать жителей пустынь считал вполне понятным. Много позже я узнал, что отец был прав, но где он видел плавающих верблюдов, не знаю.
После войны он был военным преподавателем на каких-то курсах, в системе ДОСААФ, часто ездил в командировки, особенно часто на Еруслан, в Политотдельское. Странноватое название (переименовано в 1934 году из Новой Слободки), но в остальном - село как село. Иногда он привозил по ведру чёрной икры, которую меня заставляли есть (такая гадость! это не для детей). Рассказывал о рыбацких подвигах. Например, как в ожидании парохода выдащил десяток линей килограммов по пять. И раздал тут же - некуда было девать. Рыбаком был заядлым. Однажды взял с собой мою сестру Люсю, примерно 15-ти лет. Она с ужасом вспоминает приключение - ночевали в каком-то сарае, клопы, комары, отец храпел, потом грязь, щуки какие-то, будь они неладны... Иногда ходил на рыбалку и зимой, сделал разборный домик, чтоб прятаться от ветра. Тогда глобального потепления ещё не предвиделось, морозы нередко были за 30, лёд на Волге метровый, ветер бывал ураганный, снег и в апреле - по пояс. Охотником он тоже был. Приносил уток, приходилось их ощипывать, опаливать, возни много.
Политикой интересовался мало, власть не обсуждал никак вообще. Однажды по радио (телевизоров ещё не было) настойчиво трубили в фанфары по поводу каких-то выборов, чуть ли не определяющих судьбу страны. А в день выборов мы оба таскали подлещиков далеко от дома. Я был просто поражён и, естественно, задал вопрос - что мы тут делаем, когда волеизъявление народное решает судьбу страны. Он отмахнулся - без меня решат! Единственный раз он конкретно бросил всё, сел за приёмник и начал слушать "Голос Америки". 1963 год, убили Кеннеди. Года через 3-4 и я стал слушать зарубежные голоса.
С войны он пришёл непьющим, но когда стал ездить по командировкам, стал выпивать. Особенно зимой, от безделья (телевизора он так и не увидел). И мать приняла мудрое решение - поменяла нашу маленькую квартирку на втором этаже в самом-самом центре Камышина на частный дощатый дом в двух кварталах. Хорошо помню переезд, как я ехал в кабине грузовика и именно что поменяла - долгое время наша кошка убегала назад, а чужая, которая жила тут раньше, прибегала к нам. Отец занялся делом - вырыл под домом огромный подвал, ямы, сарайчик, купили лодку, в подвале гирляндой висели подлещики. А выпивал всё равно. Но на рыбалке не пил никогда и грамма, даже в компании, не пил также и в одиночку дома, но знакомые выпивохи неизменно находились. Причём знакомых он не запоминал ни в лицо, ни по имени, даже будучи трезвым (я всецело унаследовал это свойство). Однажды даже пришлось от него закрыться в доме (толстенная дверь с крючком толщиной в палец отделяла жилые комнаты от нежилых сеней). Меж ними было занавешенное окно и мать меня заставляла подглядывать, что он там в сенях делает. Сама опасалась. А ничего он не делал. Побродил из угла в угол ушёл спать в бендежку. Так назывался сарайчик, который он сам сделал и спал там всё лето, как минимум, а то и зимой. А перебрался он туда из-за того, что курил по пачке "Беломора" в день, мать непрестанно ругалось по этому поводу. Однажды он по пьянке отлупил меня ремнём. Пожалуй, не в первый раз, но то было за дело и скоро забылось, а тут я просто не понял за что и обида осталась. К слову сказать, мать и пальцем никогда меня не трогала, только ругала. Однажды он чуть не замёрз где-то, сильно обморозился и его растирали гусиным салом. Рассказывал, как его кусала ядовитая змея и он едва не умер. А когда мне было лет 11, он заболел туберкулёзом, долго лечился в каких-то диспансерах, а умирать привезли его домой. Он вообще не вставал, похоже, что хотел покончить с собой, написал предсмертную записку корявыми буквами, которую я обнаружил в жестяной коробке через несколько лет, но возможности, наверно, не было и он умер 1 марта 1967 года в возрасте 61 года. Падал снег, был поздний вечер, я с сестрой Люсей ходил к каким-то знакомым, оповещали о его смерти. Но вот что он мне дал (кроме самой жизни) - это интерес к рыбалке. И мне это очень пригодилось в 90-х.
Моя мать, Северова Галина Сергеевна, родилась в 1911 году, была старшей в многодетной семье, надо думать, было нянькой. В отличие от двух сестёр и брата, доживших до совершеннолетия, высшего образования не получала, но хорошо кончила десятилетку, а это тогда было немало. Знала немало, но считала вообще удивительно быстро. Считала на счётах так, что только костяшки мелькали. Счёты, эти потомки абака и предки компьютера были на самом видном месте, служили мне, а потом и моим детям неплохой игрушкой. Не менее умело считала она в уме, гораздо быстрее продавцов даже с их калькуляторами, нередко ловила их на ошибках и вводила в конфуз. Замуж вышла за моего отца в 18 лет, как и когда они встретились, я не знаю, но жили они сначала в Саратове, где у них родился первенец - Лёня. Мать не раз его вспоминала, неизменно добавляя "Какой он был тяжелый!" На фотографиях этот примерно шестимесячный голый младенец выглядит совершенно обычным, поэтому, возможно, мать имела ввиду нечто иное. У него был порок сердца, как и у брата матери, в честь которого его, очевидно, назвали. Он умер, не дожив и до двух лет. После этого родители переехали в Дубовку, к родителям отца. Там 25 июля 1933 года родилась моя сестра Люся. Почему её звали Люсей, а не Людой - совершенно непонятно. Впрочем, на этот счёт есть исследования, которые вроде бы объясняют, что официальное имя меняется на производное в зависимости от характера, как ребёнка, так и родителей. И я, чуть ли не под старость узнал, что официальное имя тёти Нюры - Анна. Совершенно не поворачивается язык её так назвать.
Перед войной семья переехала в Сталинград, где жили в частном доме вместе с двоюродной сестрой отца - Нюрой на окраине Сталинграда. Мать работала в канцелярии Тракторного завода. Потом началась война, летом 1942-го тех, у кого детей было на кого оставить, отправили рыть траншеи на запад от Сталинграда. Причём была официальная запись в трудовой книжке. Отец был ещё в Сталинграде, учил новобранцев, но потом его отправили куда-то севернее, в Саратов или Куйбышев, узнав об этом, мать и тётя Нюра сбежали в город к своим детям. Эвакуация была запрещена, на Тракторный уже нельзя было показываться в связи с самоволкой и мать пошла работать на Красный Октябрь, сказав, что трудовая книжка утеряна. Работала кассиром в буфете. 23 августа Сталинград разбомбили. В ту же ночь обе семьи ушли пешком на Южный посёлок, к родителям моей матери. Где опять сидели под бомбёжками и эвакуировались только 2 октября 1942 года. Но я об этом расскажу ниже.
В Камышин эвакуированные прибыли 4 октября 1942 года, мать разыскала родственников, которые там жили и в тот же день (!) вышла на работу (есть запись в трудовой книжке). Работала она непрерывно всю жизнь, без всяких выходных, с очень редкими и короткими отпусками. Места работы у неё были весьма непримечательные - то в киоске газеты продавала (я помню минимум 4 разных), то газировку при входе в городской парк. По выходным она торговала старыми вещами "на толчке" (на базаре). Даже когда появился телевизор, она смотрела, непрерывно работая. У неё была прялка, древняя, с колесом, швейные машинки, непрерывно что-то вязала, свитера, коврики из разноцветных лоскутков, одновременно что-то варилось. Я просыпался от чудесного запаха свиных сарделек с картофельным пюре. А ещё на ней были две бабушки и дети. В 1947 году родилась моя вторая сестра - Вера, в 1953 году - я, потом и внучка в 1966 году появилась. И обе мои сестры и я тоже оставляли детей на неё, когда уезжали. Самое интересное, что я никогда не задумывался, откуда взялось мясо в борще или сардельки, которые лопались, когда в них втыкаешь вилку. Только когда стал жить отдельно, обнаружил, что ничего этого в магазинах нет, а на рынке страшно дорого, а порой - тоже нет. Мать "доставала", используя какие-то связи. Она тоже имела дефицит - работая в Союзпечати (в газетном киоске) доставала журналы "Искатель" и книги (это тоже купить запросто не получалось). На рынке она знала многих, хорошо разбиралась в жизни. Политикой не шибко интересовалась, но Горбачёв ей сильно понравился. И тотальный дефицит и развал СССР она успела увидеть, жаль, меня не было рядом, не знаю как она отреагировала. А государство она не любила. Будучи предельно честной к людям, не считала зазорным его надуть. В частности - умело тормозила счётчик электроэнергии. Была такая пластинка целлулоида, которая просовывалась в щель опломбированного счётчика и останавливала его. Да, наверно, многие так делали. А больше никаких счётчиков в доме не было.
Приехав ко мне в Пермь, чтобы посмотреть родившуюся внучку, не забыла и финансовый вопрос. Так как я числился наследником-претендентом на дом, она платила за меня 1 рубль налога, не знаю уж, в месяц или в год. Пошли мы к юристу и я написал бумагу, подарив ей все права на дом (как пенсионер, она налоги не платила). Наслышанная о всяких сварах при делёжке наследства, она озаботилась и этим. Завещая всё имущество сестре, потребовала поделиться всем "по справедливости". Что та и сделала, конечно, с предельной щепетильностью.
К старости мать осталась одна в доме, где когда-то было битком людей. Работала до последнего дня, по хозяйству всё делала сама.
Умерла она в марте 1993 года, немного не дожив до 82-х с диагнозом "механическая желтуха". Были ещё морозы, земля промёрзла на метр, в стране - разруха. И похороны вполне соответствовали обстановке. Все родственники собрались, а толком похоронить не смогли. Привезли гроб на кладбище, а оплаченной заранее могилы не нашли. Вместо этого была какая-то полузарытая траншея, из земли торчали руки и ноги полузасыпанных мертвецов неизвестного происхождения. И нет никого. А везти назад гроб не положено по всем законам (я такого даже не слышал). Короче, копали могилу чуть ли не своими силами, похоронили только на следующий день. Володя Весов, муж уже умершей сестры Веры, тогда журналист и редактор районной газеты, напечатал ядовитый фельетон о порядках на камышинском кладбище. И стали мы жить без неё.
Мать умела помогать не только делом, но и словом. Как-то мы шли вдвоём по улице в Перми и прохожий спросил у меня закурить. "Нету" - сказал я, как обычно. "Неправильно!" - немедля вмешалась мать. - "Надо говорить "не курю"!". И с тех пор я неизменно её вспоминаю, когда у меня просят закурить. А курить я бросил ещё в 18 лет. Многие курили, исключительно из желания пофорсить, ну и я не исключение. Но пристраститься не успел, а тратить деньги на сигареты не хотелось. Не скрою, желание покурить, особенно во время выпивки и в компании, было, но не столь уж сильное, всегда удивлялся, почему многим не хватает силы воли бросить.
Сестра, Хлынина Людмила Павловна. Родилась 25 июля 1933 годам в Дубовке. Память у неё (про детство) прекрасная и всё, что тут написано, это её воспоминания. Конечно, разные советские мифы наложили свой отпечаток, но я корректировал чисто исторические казусы, когда она говорила про немецкие танки "тигр" в Сталинграде и потопленный пароход с пионерами из Артека. Но про начало Сталинградской битвы рассказ красочный, подробный и чисто личный, без всяких "мне так рассказывали".
Семья жила в Дубовке, которая была большой деревней, отец работал в системе ОСОАВИАХИМа, дома бывал редко, всё время в командировках. В 1938 году его перевели поближе к центральному управлению - в Сталинград. Семья переселилась в Сталинград. Никто никакого жилья, конечно, не давал. Сначала пытались жить на Южном посёлке у родителей моей матери, но места там было мало и от работы далеко, поэтому переехали к родной сестре отца - тёте Нюре, которая жила в дощатом частном доме на рабочей окраине Сталинграда, меж Баррикадами и Красным Октябрём. Места там тоже было мало, у тёти Нюры был муж Семён и две дочери, которые перед Сталинградской битвой ходили уже в 7 и 8 классы и даже работали на Красном Октябре. Хотя мать тёте Нюре какие-то деньги платила за квартиранство, она не шибко радовалась такому переселению, но отказать не могла и выделила закуток за печкой.
22 июня 1941 года Люся была в пионерском лагере (ещё и 8 лет не исполнилось). Воскресенье - родительский день и мать приехала её навестить. А днём объявили о войне. Люсе было невыносимо скучно в этом лагере (детей просто часами держали на веранде и даже игрушек не было), она просилась домой, но мать оставила её ещё на неделю и спешно уехала.
Сталинград был в далёком тылу и почти год жил как тыловой город. Нынешние "коммунисты" утверждают, что Гитлер решил захватить Сталинград из чистого желания сделать пакость товарищу Сталину. И это ему, конечно, не удалось. На деле Сталинград был в промышленном отношении ТРЕТЬИМ городом в СССР, уступая лишь Москве и взятому в блокаду Ленинграду. Гордость советской индустриализации. Сталинградский тракторный был целиком куплен в Америке в 1930-м, собран на берегу Волги под руководством американцев и с самого начала выпускал кроме тракторов также и танки, а с началом войны - только их. Даже в сентябре 1942 года, когда немцы стояли у проходной завода, он выпустил 200 танков. Завод "Баррикады" строился англичанами ещё во время первой мировой, в 30-х выпускал пушки разных систем, до тысячи в месяц. И его успели эвакуировать. "Красный Октябрь" строили французы ещё в конце XIX века. От них остались названия заводских посёлков - Большой и Малый Французский. Это был металлургический гигант, довавший 10% всей стали СССР, тут производилась броня и орудийная сталь. Метизный завод, Судоверфь, где делались корпуса танков Т-34 и корпуса самолётов, именно сюда эвакуировали Харьковский танковый завод.
Но ещё важнее была Волга. Ещё в 1880 небезысвестный Нобель создал огромный перевалочный пункт каспийской нефти, а также заводы по её переработке. Огромные склады спирта и прочего товара. Из Ирана уже шли военные поставки по ленд-лизу. До войны уже проектировался канал Волго-Дон, а железнодорожный узел был самым крупным в Поволжье. Население было примерно 450 тысяч человек. Короче, столица всего Поволжья, бурно развивающийся промышленный центр. Имя Сталина давало и особые превилегии.
Немецкие самолёты изредка появлялись над городом, почти всегда ночью, сбрасывали 1-2 бомбы. Выли сирены, люди бежали в бомбоубежища, стреляли зенитки. Потом все привыкли, ущерб был небольшой, уже никто никуда не прятался.
Вот в Ростове, где я прожил уже 2/3 жизни в 1941 году было совсем иначе. Зима 1941 была суровой, Дон замёрз уже в ноябре. Сосед моего сына, которому тогда было 8 лет, вспоминает войну. Он с братом (тот был постарше) добывали рыбу из подо льда на Дону. Немцы часто бомбили мост через Дон, никак не могли попасть, а мёртвая рыба всплывала и примерзала ко льду. Они вырубали её топорами. На нижнем Дону есть особенность - из-за частого подъёма и спада воды и тёплой ещё земли вдоль берега образуются закраины, трудно сойти на лед и со льда на землю. Два брата-пацана были на льду, когда начался очередной налёт на мост. В мост опять не попали, угодили в набережную. Удар был такой силы, что люди взлетели в воздух. Лёд стал ломаться и они побежали к левому, ближнему берегу, негде было выйти на берег, а там стояли баркасы, вмёрзшие в лёд. Полные рыбы. Через них и выбрались на берег (брат не упустил случая прихватить двух чебаков). Горел Батайск - крупнейший железнодорожный узел, забитый эшелонами. Бежали через какое-то кладбище к мосту, который бомбили. И тут бомба ударила прямо в кладбище и вверх взлетели гробы, обломки сторожки. Но выбрались они живыми.
Немцы наступали на Ростов, захватили неповреждённый ж/д мост и вошли в город. В то же самое время на их флангах советские войска теснили немцев встречным наступлением.
(продолжение следует)