вернёмся в библиотеку?
сканировано с "Герберт Уэллс.
Избранные научно-фант.
произв. в 3-х томах" Т1. "МГ" 1956 г.

ХРУСТАЛЬНОЕ ЯЙЦО

С год тому назад близ Севендайэлса еще можно бы­ло видеть маленькую закопченную лавку, на вывеске которой поблекшими желтыми буквами было написа­но: «К. Кэйв, естествоиспытатель и продавец редко­стей». Витрину лавки загромождало множество самых разнообразных вещей: несколько слоновых клыков, разрозненные шахматные фигуры, четки, оружие, ящик со стеклянными глазами, два черепа тигра и один че­ловеческий, несколько изъеденных молью обезьяньих чучел (одно из них с лампой в руках), старинный шкафчик, два-три засиженных мухами страусовых яйца, рыболовные принадлежности и страшно грязный пустой аквариум. В то время, к которому относится этот рассказ, там был еще кусок хрусталя, выточен­ный в форме яйца и прекрасно отшлифованный. На это хрустальное яйцо и смотрели двое стоявших перед витриной: высокий худощавый пастор и смуглый чер­нобородый молодой человек, одетый весьма непритя­зательно. Молодой человек что-то говорил, энергично жестикулируя; казалось, он убеждал своего спутника купить эту вещь.

Они все еще стояли у витрины, когда в лавку вы­шел мистер Кэйв. Борода его шевелилась: он дожевы­вал хлеб с маслом. Увидев этих людей и выяснив, что их заинтересовало, хозяин лавки сразу приуныл. Он виновато оглянулся через плечо и тихо прикрыл за со­бой дверь. Мистер Кэйв был старичок, с бледным лицом и странными водянисто-голубыми глазами; в его грязноватых волосах мелькала седина; сюртук на нем был поношенный, цилиндр старомодный, ковровые туф­ли на ногах стоптанные. Он выжидательно смотрел на разговаривающих. Пастор сунул руку в карман брюк, вытащил пригоршню денег и приятно улыбнулся, по­казав в улыбке зубы. Когда они вошли в лавку, мистер Кэйв, видимо, совсем пал духом.

Пастор спросил напрямик, сколько стоит хрусталь­ное яйцо. Мистер Кэйв бросил тревожный взгляд на дверь в комнаты и ответил: пять фунтов. Пастор, обра­щаясь одновременно и к своему спутнику и к мистеру Кэйву, стал возражать против такой высокой цены (она действительно была гораздо больше того, что со­бирался просить Кэйв, когда выставлял этот предмет) и попробовал торговаться. Мистер Кэйв подошел к входной двери и открыл ее.

— Цена пять фунтов, — сказал он, словно желая прекратить бесцельный спор.

При этих словах над занавеской в застекленной двери, которая вела в комнаты, показалась верхняя часть женского лица; глаза с любопытством уставились на покупателей.

— Цена пять фунтов, — с дрожью в голосе повто­рил мистер Кэйв.

Смуглый молодой человек до сих пор безмолвство­вал, внимательно наблюдая за Кэйвом. Теперь он за­говорил:

— Дайте ему пять фунтов.

Пастор посмотрел на своего спутника, словно про­веряя, не шутит ли он, потом опять взглянул на Кэйва и увидел, что тот побледнел, как полотно.

— Это слишком дорого, — сказал пастор и, порыв­шись в кармане, стал пересчитывать свою наличность,

У него оказалось немногим больше тридцати шил­лингов, и он снова попробовал образумить своего спут­ника, с которым, видимо, был в самой близкой друж­бе. Это дало мистеру Кэйву возможность собраться с мыслями, и он взволнованно стал объяснять, что, собственно говоря, не имеет права продавать хрусталь. Оба покупателя очень удивились и спросили Кэйва, почему он не подумал об этом раньше. Мистер Кэйв сконфузился, но продолжал настаивать на том, что продать хрусталь он не имеет права, так как договорился с другим покупателем, который может сегодня прийти. Усмотрев в этом заявлении попытку еще больше набить цену, оба пришедших сделали вид, что хотят уйти, но в это время задняя дверь отворилась, в лавку вошла некая особа — обладательница черной челки и маленьких глаз.

Это была полная женщина с резкими чертами ли­ца, моложе мистера Кэйва и гораздо выше его ростом. Она ступала тяжело, и лицо у нее было красное от вол­нения.

— Хрусталь продается, — сказала она. — И пять фунтов — цена вполне достаточная. Я не понимаю, Кэйв, почему ты не соглашаешься на предложение этих джентльменов?

Мистер Кэйв, очень расстроенный вмешательством супруги, сердито посмотрел на нее поверх очков и стал — впрочем, не слишком уверенно — защищать свое право вести дела по собственному усмотрению. Нача­лись пререкания. Оба покупателя с интересом наблю­дали эту сцену, изредка подсказывая миссис Кэйв но­вые аргументы. Загнанный в тупик, Кэйв все же про­должал свой сбивчивый и неправдоподобный рассказ об утреннем покупателе хрустального яйца. Он волно­вался все больше и больше, но с необыкновенным упорством стоял на своем.

Конец этому странному спору положил смуглый молодой человек. Он сказал, что они зайдут через два дня и, таким образом, не нарушат интересов поку­пателя, на которого ссылается мистер Кэйв.

— Но тогда мы уж будем настаивать, — сказал пастор. — Цена пять фунтов.

Миссис Кэйв стала извиняться за мужа, поясняя, что он у нее «со странностями», и по уходе покупате­лей супружеская чета приступила к горячему и всесто­роннему обсуждению этого инцидента.

Миссис Кэйв изъяснялась начистоту, без обиня­ков. Несчастный муж дрожал от волнения и то ссылался на какого-то другого покупателя, то утверждал, что хрусталь стоит десять гиней.

— Почему же ты назначил пять фунтов? — допра­шивала жена.

— Предоставь мне вести мои дела по собственному усмотрению, — отвечал Кэйв.

С мистером Кэйвом жили падчерица и пасынок, и вечером, за ужином, происшествие снова было под­вергнуто обсуждению. Сидевшие за столом всегда бы­ли весьма невысокого мнения о деловых способностях мистера Кэйва, но последний его поступок казался всем верхом безумия.

— По-моему, он и раньше отказывался продать это яйцо, — сказал пасынок, верзила лет восемнадцати.

— Но пять фунтов? — воскликнула падчерица, молодая особа двадцати шести лет, большая люби­тельница поспорить.

Ответы мистера Кэйва были жалки по своей бес­помощности: он только невнятно бормотал, что ему лучше знать, как вести дела. Посреди ужина мистера Кэйва погнали в лавку — запереть двери на ночь. Уши у него горели, слезы досады застилали глаза. «Почему я не убрал яйцо с витрины? Какое легкомыслие!» — вот что мучило его. Он не видел способа отвертеться от продажи хрустального яйца.

После ужина падчерица и пасынок мистера Кэйва нарядились и отправились гулять, а жена поднялась наверх и, попивая горячую воду с сахаром, лимоном и еще кое с чем покрепче, стала обдумывать деловую сторону происшествия с хрустальным яйцом. Мистер Кэйв ушел в лавку и оставался там довольно долго, под тем предлогом, что ему надо отделать камешка­ми аквариум для золотых рыбок. На самом деле он был поглощен совсем другим, но об этом речь впереди.

На следующий день миссис Кэйв заметила, что хру­стальное яйцо убрано с витрины и спрятано за связкой книг по рыболовству. Миссис Кэйв переложила его обратно, на видное место. Разговаривать об этом она не стала, так как после вчерашнего спора у нее очень болела голова. Что касается самого Кэйва, то он всег­да был рад уклониться от беседы с супругой. День прошел неважно. Мистер Кэйв был рассеян как никог­да и крайне раздражителен. После обеда, как только жена, по своему обыкновению, легла отдохнуть, он опять убрал яйцо с витрины.

На следующий день Кэйв повез в одну из клиник партию «морских собак», которые требовались там для анатомических занятий. В его отсутствие мысли миссис Кэйв снова вернулись к хрустальному яйцу и к тому, как потратить свалившиеся с неба пять фун­тов. Она уже успела самым приятным образом распре­делить эту сумму, — между прочим, имелась в виду покупка зеленого шелкового платья и поездка в Ричмонд, — как вдруг звон колокольчика у входной двери вызвал ее в лавку. Посетитель оказался лаборантом из клиники, который пришел пожаловаться на то, что ля­гушки, заказанные накануне, до сих пор не доставлены. Миссис Кэйв не одобряла этой отрасли деятельности мистера Кэйва, вследствие чего джентльмену, явивше­муся в несколько запальчивом настроении, пришлось удалиться после беседы, хоть и краткой, но вежливой, поскольку это зависело от него. Взоры миссис Кэйв, естественно, обратились к витрине; вид хрустального яйца должен был придать реальность пяти фунтам и связанным с ними мечтам. Каково же было ее удивле­ние, когда яйца в витрине не оказалось!

Она кинулась к тому месту за прилавком, где на­шла яйцо накануне. Но и там его не было. Тогда мис­сис Кэйв немедленно приступила к обыску всей лавки.

Покончив с делами, Кэйв вернулся домой около двух часов. В лавке царил беспорядок. Его жена стоя­ла на коленях за прилавком и с остервенением рылась в материале для набивки чучел. Когда звон колоколь­чика возвестил о приходе мистера Кэйва, миссис Кэйв высунула из-за прилавка свое злое, красное лицо и сразу стала упрекать мужа, что он «спрятал эту вещь».

— Какую вещь? — спросил Кэйв.

— Хрусталь!

Вместо ответа Кэйв, видимо, очень удивленный, бросился к витрине.

— Разве его здесь нет? — воскликнул он, — Боже мой! Куда же оно делось?

В эту минуту дверь из комнат открылась, и в лав­ку, громко бранясь, вошел пасынок Кэйва, вернувший­ся домой за минуту до него. Он работал учеником у мебельщика на этой же улице, но обедал дома и те­перь был зол, узнав, что обед еще не готов. Однако, услыхав о пропаже, парень забыл про обед и об­ратил свой гнев с матери на отчима. Мать и сын, ко­нечно, сразу же решили, что Кэйв спрятал хрустальное яйцо. Но тот всячески отрицал это. Свои клятвенные уверения он закончил тем, что сам стал обвинять спер­ва жену, а потом пасынка: это они спрятали яйцо и хо­тят тайком продать его. Бурный спор привел к тому, что у миссис Кэйв начался нервный припадок — нечто среднее между истерикой и приступом бешенства, - а пасынок опоздал в мебельный магазин на целых полчаса. Мистер Кэйв укрылся от рыданий жены в лавке.

Вечером спор возобновился, но уже с меньшей страстностью. Теперь это больше походило на судеб­ное разбирательство под началом падчерицы. Ужин прошел невесело и закончился тяжелой сценой. Мис­тер Кэйв вышел из себя и удалился, громко хлопнув дверью. Воспользовавшись этим, остальные члены семьи, уже не стесняясь, обсудили его поведение, а за­тем обыскали весь дом, с чердака до погреба, в надеж­де найти хрустальное яйцо.

На следующий день оба покупателя зашли опять. Миссис Кэйв приняла их чуть не в слезах. Оказалось, что никто даже не может представить себе, сколько ей пришлось вытерпеть от Кэйва за все время их супру­жеской жизни. Она сообщила им также — правда, в несколько искаженном виде — историю исчезнове­ния хрустального яйца. Пастор и молодой человек во­сточного типа с улыбкой переглянулись и сказали, что все это действительно очень странно. Они не стали за­держиваться в лавке, так как миссис Кэйв, повидимому, собралась рассказать им историю всей своей жизни. Однако эта почтенная дама цеплялась за пос­леднюю надежду, спросила адрес пастора, обещая известить его, если она добьется чего-нибудь от мужа. Адрес был дан, но потом, очевидно, утерян. Миссис никак не могла вспомнить, куда она его сунула.

К вечеру этого дня страсти несколько улеглись. Кэйв уходивший куда-то из дому, ужинал в полном одиночестве, являвшем приятный контраст с недавними бурными спорами. Атмосфера в доме некоторое время оставалась напряженной, но ни хрустальное яйцо, ни покупатели не появлялись.

Теперь, чтобы не вводить читателя в заблуждение, мы должны сказать, что Кэйв солгал: он прекрасно знал, где находится хрустальное яйцо. Оно было в квартире мистера Джекоби Уэйса, ассистента-демон­стратора больницы святой Екатерины на Уэстборн-стрит. Прикрытое куском черного бархата, оно лежало на буфете возле графина с американским виски. От мистера Уэйса и были получены сведения, на основа­нии которых написан настоящий рассказ. Кэйв принес хрустальное яйцо в больницу, спрятав его в мешок с «морскими собаками», принес и настойчиво просил молодого ученого хранить его у себя. Мистер Уэйс со­гласился на это не сразу. У него были довольно своеобразные отношения с Кэйвом: ему нравились странные типы, и он не раз приглашал старика к себе покурить и слушал за стаканом вина его не лишенные занятнос­ти замечания о жизни вообще и миссис Кэйв в частно­сти. Мистеру Уэйсу случалось иметь дело с этой дамой, когда Кэйва не бывало в лавке. Уэйс знал, что Кэйва притесняют дома, и поэтому, обсудив все как следует, он решил взять хрустальное яйцо на хранение. Кэйв обещал объяснить, почему он так дорожит этой вещью, пока же намекнул, что в хрустале ему открываются видения. В тот же вечер он опять зашел к мистеру Уэйсу.

Кэйв рассказал очень запутанную историю. Хру­стальное яйцо было куплено им вместе с другими ве­щами на аукционе у одного торговца редкостями. Це­ну этой вещи Кэйв не знал и назначил наудачу десять шиллингов. Яйцо пролежало у него на витрине не­сколько месяцев, и он уже подумывал, не снизить ли цену, как вдруг сделал странное открытие.

В то время Кэйв чувствовал себя очень неважно. Надо иметь в виду, что во время описываемых собы­тий здоровье его было совершенно расстроено и вдо­бавок он страдал из-за пренебрежительного и даже намеренно плохого отношения к нему жены и детей. Его жена, сумасбродная, бессердечная женщина питала тайную и все возрастающую страсть к спиртным напит­кам. Падчерица была зла и заносчива, а пасынок не выносил его и не упускал случая показать это. Хлопоты по лавке тяготили Кэйва, и мистер Уэйс думает, что ста­рику тоже случалось иной раз грешить по части спирт­ного. Молодые годы Кэйв прожил хорошо, получил приличное образование. Теперь же в довершение ко всем своим бедам он целыми неделями страдал мелан­холией и бессонницей. По ночам, когда ему станови­лось невмоготу от тоски, он тихонько, стараясь никого не разбудить, вставал с постели и бродил по дому. В од­ну из таких ночей, в конце августа, Кэйв заглянул в лавку.

Грязное маленькое помещение было погружено во тьму, и только в одном месте теплился какой-то стран­ный свет. Подойдя ближе, Кэйв увидел, что свет исхо­дит от хрустального яйца, которое лежало на углу прилавка, у самой витрины. Тонкий луч света, проби­вавшийся сквозь щель в ставне, ударял в яйцо и, каза­лось, наполнял его сиянием.

Кэйв сразу же заметил, что это противоречит зако­нам оптики, известным ему еще со школьной скамьи. Лучи должны были преломиться в хрустале и собрать­ся в фокус внутри него, а такое рассеивание света резко нарушало законы физики. Кэйв подошел к яйцу еще ближе и внимательно пригляделся к нему, вдруг загоревшись той научной любознательностью, которая определила его призвание в молодости. Он очень удивился, увидев, что свет растекается по всему яйцу, как будто это был полый шар, наполненный каким-то све­тящимся газом. Обходя яйцо со всех сторон, Кэйв заслонил его от луча света, но от этого хрусталь не потускнел. Пораженный, Кэйв взял хрустальное яйцо и перенес его подальше от окна, в самую темную часть лавки. Яйцо продолжало светиться еще минут пять, потом стало медленно тускнеть и погасло. Кэйв пере­двинул его в полосу света — сияние тотчас же возоб­новилось.

Эту часть поразительного рассказа Кэйва мистер Уэйс мог проверить. Он сам много раз держал яйцо перед световым лучом, диаметр которого не должен был превышать миллиметра. В темноте, под куском черного бархата, хрусталь хоть и слабо, но несомнен­но фосфоресцировал. Однако в этой фосфоресценции было что-то своеобразное, и видели ее не все. Так, например, мистер Харбинджер — имя, известное каж­дому читателю, интересующемуся работой Пастеров­ского института, — оказался совершенно неспособным уловить какой бы то ни было свет. У мистера Уэйса эта способность была гораздо ниже, чем у Кэйва. И даже у самого Кэйва она сильно менялась, обостряясь в периоды наибольшего утомления или упадка сил.

Этот свет в хрустале зачаровал Кэйва с самого на­чала. И то, что он ни с кем не поделился своим откры­тием, больше говорит о его глубоком одиночестве, чем целый том патетических описаний. Кэйв жил в атмо­сфере злобы и вечных придирок, и признание, что какой-нибудь предмет доставляет ему удовольствие, было связано для него с риском лишиться этого предмета. Он заметил, что с приближением утра хрусталь теряет свой блеск, и некоторое время ему удавалось наблю­дать это странное явление только по ночам в темном углу лавки.

Тогда он решил воспользоваться куском старого бархата, который до сих пор служил фоном для кол­лекции минералов. Сложив бархат вдвое и накрыв им голову и руки, Кэйв получил возможность улавливать игру света в хрустальном яйце даже днем. Он боялся, как бы жена не застала его за этим занятием, и отда­вался созерцанию хрусталя только в послеобеденное время, когда она отдыхала, да и тут из осторожности прятался за прилавком, в самом темном углу. Однажды, поворачивая яйцо в руках, Кэйв сделал еще одно открытие. В глубине яйца что-то вспыхнуло, как мол­ния, и исчезло, но Кэйву показалось, словно на одно мгновение перед ним открылись просторы какой-то неведомой страны. Повернув яйцо еще раз, Кэйв за­крыл его от света и вызвал опять то же видение.

Было бы слишком долго и скучно рассказывать обо всех стадиях этого открытия Кэйва. Достаточно сооб­щить результат: рассматриваемый под углом примерно в сто тридцать семь градусов к световому лучу, хру­сталь давал ясную картину обширной и совершенно необычайной местности. Видение это вовсе не походи­ло на сон, в нем была реальность, и чем сильнее был свет, тем оно казалось живее и ярче. Картина нахо­дилась в непрестанном движении, то-есть некоторые предметы в ней двигались, но медленно и последовательно, как бывает в действительности, и в полном соответствии с направлением светового луча и пере­меной угла зрения. Так бывает, когда смотришь на что-нибудь сквозь выпуклое стекло: стоит его повернуть — и все предстает в ином виде. По словам мистера Уэйса, Кэйв рассказывал очень обстоятельно, и никакого воз­буждения, которое обыкновенно наблюдается у галлю­цинирующих, в нем не было заметно. Нужно сказать, однако, что все попытки самого Уэйса разглядеть эту картину в бледном опаловом блеске хрусталя не име­ли успеха. Разница в силе впечатлений, получаемых этими двумя людьми, оказалась очень велика: и то, что представлялось Кэйву целой картиной, для мистера Уэйса было лишь туманным пятном.

По описанию Кэйва, пейзаж в хрустальном яйце неизменно являл собой широкую равнину, на которую он смотрел откуда-то сверху, словно с башни или мач­ты. На востоке и на западе равнину замыкали высокие красноватые скалы, напоминавшие Кэйву какую-то картину; что это была за картина, мистер Уэйс выяс­нить не мог. Скалы уходили к северу и к югу (Кэйв определял направление по звездам, которые были вид­ны ночью) и, не сомкнувшись, терялись в безграничных туманных далях. Кэйв находился ближе к восточной цепи скал, над которой всходило солнце. В первом ви­дении он увидел множество парящих призраков и при­нял их за птиц. Против солнца эти птицы казались совсем темными, а попадая в тень, ложившуюся от скал, они светлели. Внизу под собой Кэйв видел длинный ряд зданий. Он смотрел на них сверху. По мере приближения к темному краю картины, где лучи света преломлялись, эти здания становились неясными. Вдоль сверкающего широкого канала тянулись ряды деревьев, необычных по форме и окраске: то темнозеленой, как мох, то серебристо-серой. Что-то большое и яркое проносилось над скалами и долиной. В первый раз эти видения открывались Кэйву только на секунды, не больше. Руки у него дрожали, голова тряслась, и кар­тина то появлялась, то снова исчезала в тумане. Ему было очень трудно найти тот нужный угол зрения, при котором видение возникало вновь.

Второй раз удача пришла к Кэйву только через неделю. Промежуток не дал ничего, кроме нескольких мучительных, неясных проблесков и, пожалуй, некото­рого опыта в обращении с яйцом. Однако теперь рав­нина открылась перед ним в перспективе. Вид изме­нился, но у Кэйва была странная уверенность, неодно­кратно подкреплявшаяся дальнейшими наблюдениями, что он все время смотрит на этот необычайный мир с одного и того же места, только в разных направле­ниях. Большое длинное здание, крышу которого он ви­дел в первый раз под собой, теперь отступило вдаль. Кэйв узнал его по крыше. Вдоль фасада шла широкая терраса; посредине нее, на равном расстоянии одна от другой, высились огромные, но очень стройные мачты, к верхушкам которых были прикреплены маленькие блестящие предметы, отражавшие лучи клонившегося к закату солнца. О назначении этих предметов Кэйв догадался несколько позднее, когда описывал эту сцену мистеру Уэйсу. Терраса нависала над пышной заро­слью, а дальше простирался широкий, поросший тра­вою луг, на котором отдыхали какие-то существа, похожие на жуков, но гораздо крупнее. За лугом бежала дорога, мощенная розовым камнем, а еще дальше, параллельно отдаленным скалам, расстилалась зеркальная водная гладь, окаймленная по берегам густой красной травой. Большие птицы величественно парили в воздухе. По ту сторону реки, среди деревьев, похожих на гигантские мхи и лишайники, высилось множество великолепных зданий, отсвечивающих на солнце полированным гранитом и металлической резь­бой. И вдруг перед Кэйвом что-то промелькнуло; это было словно взмах крыльев или украшенного драго­ценными камнями веера. И тотчас же он увидел чье-то лицо, вернее верхнюю часть лица, с очень большими глазами. Кэйву показалось, что оно придвинулось вплот­ную к его лицу, что их разделяет только хрусталь. Взволнованный и пораженный живостью этих глаз, он отпрянул назад, заглянул за яйцо и с удивлением уви­дел себя все в той же холодной, темной лавке, пропи­тавшейся запахом метила, плесени и всякого старья. Пока Кэйв озирался по сторонам, сияние в хрустальном яйце стало меркнуть и скоро совсем погасло.

Таковы были первые впечатления мистера Кэйва. Весь его рассказ отличался большой точностью и мно­жеством убедительных подробностей. Блеснув перед ним в первый раз только на миг, равнина сразу же по­разила его воображение. А по мере того как он обдумывал виденное, его любопытство перешло в страсть. Дела в лавке он вел теперь спустя рукава, так как ду­мал только о том, как бы вернуться к своим наблюде­ниям. И вот тогда-то — через несколько недель после первого видения - Кэйв, как я уже рассказывал, с та­ким трудом и волнениями спас от продажи хрустальное яйцо, на которое позарились двое покупателей.

До тех пор пока мистер Кэйв держал свое откры­тие в тайне, он любовался этой диковинкой украдкой, словно ребенок, заглядывающий одним глазком в чу­жой сад. Но мастер Уэйс, несмотря на свою молодость, наделенный очень ясным и точным умом, решил при­ступить к исследованию систематически. Свечение хрусталя, которое он наблюдал собственными глазами, убедило его в правдоподобности некоторых утвержде­ний Кэйва. Старик, в любую минуту готовый полюбо­ваться зрелищем чудесной страны, просиживал у мис­тера Уэйса все вечера, с половины девятого до полови­ны одиннадцатого, а иногда забегал и днем, когда хозяина не было дома. Приходил он и по воскресеньям после обеда. Уэйс с самого начала вел подробную за­пись наблюдений, и точность его научного метода по­могла установить связь между направлением светового луча и той точкой, с которой видение открывалось Кэйву.

Поместив хрустальное яйцо в ящик с небольшим отверстием для светового луча и заменив светлокоричневые шторы на окнах своей комнаты плотными чер­ными занавесками, мистер Уэйс значительно улучшил условия наблюдений, так что вскоре они получили возможность обозревать равнину из конца в конец.

Теперь мы можем дать краткое описание призрачного мира внутри хрустального яйца. Метод работы был всегда одинаков: Кэйв смотрел в хрусталь и рассказывал, что он там видит, а мистер Уэйс, научивший­ся писать в темноте еще в студенческие годы, кратко записывал его слова. Когда хрусталь потухал, его клали в прежнее место и зажигали электричество. Мистер Уэйс задавал Кэйву вопросы, уточнял некоторые неяс­ности. Во всем этом не было ровно ничего фантастиче­ского, все носило совершенно деловой характер.

Мистер Уэйс вскоре же направил внимание Кэйва на те птицеподобные существа, которые каждый раз появлялись в хрустале. Некоторое время Кэйв считал их чем-то вроде дневных летучих мышей, потом, как это ни странно, стал называть их херувимами. У них были круглые, почти человеческие головы, и глаза, ко­торые в свое время так потрясли Кэйва, принадлежали одному из этих существ. Их широкие, лишенные опере­ния крылья отливали серебром, словно рыба, только что вынутая из воды. Но, как выяснил мистер Уэйс, они нисколько не походили на крылья летучих мышей или птиц и держались на изогнутых ребрах, выступаю­щих веером по обе стороны туловища. Больше всего в них было сходства с крыльями бабочек. Туловище у этих существ было небольшое; ниже рта находились два пучка хватательных органов, похожих на длинные щупальца. Сначала это казалось мистеру Уэйсу неве­роятным, но в конце концов он не мог не убедиться, что именно этим существам принадлежали величественные здания и прекрасный сад, украшавший равнину. В дальнейшем Кэйв подметил, что крылатые существа попадали в свои жилища не через двери, а через боль­шие круглые, легко открывающиеся окна. Они опускались на свои щупальца, складывали крылья, вплотную прижимая их к телу, и прыгали внутрь. Кроме них, тут было множество других, более миниатюрных существ, подобных большим стрекозам, бабочкам и летающим жукам, были и ползающие жуки — огромные, яркие, — которые лениво копошились на лугу. На доро­ге и на террасах виднелись большеголовые существа, похожие на больших мух, но бескрылые; они деловито сновали взад и вперед и прыгали, опираясь на свои щупальца.

Мы уже упоминали о блестящих предметах на мач­тах, которые высились перед террасой ближайшего здания. Однажды, когда видимость была исключитель­но хорошей, Кэйв внимательно всмотрелся в одну из таких мачт и увидел, что этот блестящий предмет ни­чем не отличается от его собственного хрустального яй­ца. Такие же хрустальные яйца были и на других двадцати мачтах.

Время от времени одно из больших крылатых существ взлетало на какую-нибудь мачту и, обхватив ее щупальцами, вглядывалось в хрусталь пристально и долго, иной раз минут по пятнадцати. Целый ряд на­блюдений, сделанных по инициативе мистера Уэйса, убедил их обоих, что хрусталь, в который они всматри­ваются, укреплен на верхушке крайней мачты и что в лицо Кэйву заглянул один из обитателей этого мира.

Вот самое существенное в этой очень странной исто­рии. Если не считать ее от начала до конца хитроумной выдумкой Кэйва, придется признать одно из двух: либо его хрусталь существовал одновременно в обоих мирах и, перемещаясь в одном мире, оставался непод­вижным в другом, что маловероятно; либо между этими хрустальными яйцами существовала какая-то связь, и то, что было видно внутри одного хрустального яйца, при определенных условиях могло открыться наблюдавшему соответствующий хрусталь в другом мире, и наоборот.

Сейчас мы, конечно, не можем объяснить, каким образом два хрусталя могли быть связаны между собой, но современный уровень науки уже допускает такую возможность. Предположение о некоей связи между двумя хрустальными яйцами принадлежит мистеру Уэйсу, и, на мой взгляд, оно вполне вероятно...

Но где же находится этот другой мир? Живой ум мистера Уэйса ответил и на этот вопрос. После захода солнца небо в хрустале быстро темнело, сумерки там были очень коротки, появлялись звезды, те же звезды, которые мы видим на нашем небосклоне. Кэйв узнал Большую Медведицу, Плеяды, Альдебаран и Сириус. Значит, этот мир находится в пределах солнечной си­стемы, и, самое большее, на расстоянии нескольких сот миллионов миль от нашего. Продолжая свои иссле­дования, мистер Уэйс установил, что полночное небо в том мире темнее, чем наше в зимнюю ночь, а солнеч­ный диск кажется немного меньше. И в небе сияли две небольшие Луны! Они были очень похожи на нашу Луну, но меньшего размера, и одна из них двигалась так быстро, что ее движение было заметно глазу. Луны подымались невысоко и исчезали вскоре после восхо­да. Это объяснялось тем, что каждый их оборот вокруг своей оси сопровождался затмением вследствие бли­зости обеих Лун к своей планете. И хотя мистер Кэйв и не подозревал этого, все это в точности соответство­вало тем астрономическим законам, какие должны су­ществовать на Марсе.

В самом деле, почему не допустить, что, глядя в хрустальное яйцо, Кэйв действительно видел плане­ту Марс и ее обитателей? А если так, значит вечерняя звезда, ярко сияющая в небе этого отдаленного мира, была наша Земля.

Первое время марсиане, — если это действительно марсиане, — повидимому, не подозревали, что за ними наблюдают. Иной раз кто-нибудь из них поднимался на мачту, смотрел в хрустальное яйцо и быстро переле­тал к другому, словно не удовлетворенный открывшим­ся ему зрелищем. Мистер Кэйв наблюдал за жизнью этих крылатых существ незаметно для них, и его впе­чатления, несмотря на всю их отрывочность, были очень любопытны. Представьте себе, что бы подумал о чело­веке марсианин, которому после долгих приготовлений минуты на четыре, не больше, открылось бы зрелище Лондона с высоты колокольни святого Мартина!

Кэйв не мог сказать, были ли крылатые марсиане такими же существами, как и те, что прыгали по дороге и террасе, и могли ли последние обзавестись по жела­нию крыльями. Несколько раз на равнине появлялись какие-то неуклюжие двуногие существа, отдаленно на­поминавшие обезьян. Белые и полупрозрачные, они паслись среди похожих на лишайники деревьев, и од­нажды за ними погнался прыгающий круглоголовый марсианин. Он схватил одного из этих двуногих своими щупальцами. Но тут видение поблекло, и мистер Кэйв остался во мраке, один со своим неудовлетворенным любопытством. В другой раз какой-то большой предмет с невероятной быстротой пронесся по дороге. Мистер Кэйв принял его сначала за гигантское насекомое, но потом увидел, что это машина из блестящего металла чрезвычайно сложной конструкции. Он хотел разглядеть ее как следует и не смог: машина исчезла из виду.

Мистер Уэйс решил привлечь внимание марсиан, и как только глаза одного из них вплотную приблизи­лись к хрусталю, Кэйв крикнул и отскочил, а Уэйс сей­час же зажег свет, и они стали жестами подавать сигналы. Но когда Кэйв снова посмотрел в хрусталь, марсианина там уже не было.

Исследования продолжались до ноября. К этому времени Кэйв убедился, что подозрения его домашних улеглись, и стал уносить хрустальное яйцо с собой, пользуясь каждой возможностью погружаться в виде­ния, составлявшие теперь чуть ли не единственную реальность его жизни.

В декабре, в связи с приближавшимися экзаменами, мистер Уэйс был занят больше обычного; наблюдения над яйцом пришлось на неделю отложить, и Уэйс в те­чение десяти или одиннадцати дней не встречался с мистером Кэйвом. Потом ему захотелось возобновить эти встречи, благо спешная работа у него кончилась. Он отправился к Севендайэлсу. Свернув на знакомую улицу, он увидел, что у торговца птицами и сапожника окна закрыты ставнями. Лавка мистера Кэйва была заперта.

Уэйс постучался; ему открыл пасынок Кэйва, в трауре. Он сейчас же позвал мать, и мистер Уэйс не очень удивился, узнав, что Кэйв умер и уже похоро­нен. Миссис Кэйв проливала слезы, и голос у нее звучал хрипло. Она только что вернулась с Хайгетского клад­бища. Все ее мысли были поглощены планами на буду­щее и печальной церемонией погребения. Однако мистер Уэйс, хоть и с трудом, все же узнал подробности смерти старика.

Кэйва нашли мертвым в лавке рано утром. Его око­ченевшие руки сжимали хрустальное яйцо, на губах застыла улыбка, рассказывала миссис Кэйв. Кусок черного бархата лежал на полу у его ног. Смерть на­ступила уже пять или шесть часов назад.

Для мистера Уэйса это был большой удар. Он горь­ко упрекал себя за то, что не обратил должного внима­ния на здоровье старика. Но его мысли были заняты главным образом хрустальным яйцом. Зная характер миссис Кэйв, молодой человек старался подойти к этой теме как можно осторожней. Он был потрясен, узнав, что хрусталь уже продан.

Когда покойника перенесли наверх, миссис Кэйв сразу же вспомнила про чудака пастора, предлагавшего пять фунтов за хрустальное яйцо, и решила написать ему, что эта вещь нашлась. Но усердные поиски, в ко­торых принимала участие и дочь, ни к чему не приве­ли: адрес затерялся. У миссис Кэйв не было средств ни на траур, ни на достойные похороны, которых заслу­живал столь почтенный обитатель Севендайэлса. Поэто­му она прибегла к помощи одного знакомого торговца с Грэйт-Портленд-стрит. Он любезно согласился взять часть вещей Кэйва по собственной расценке. В их числе было и хрустальное яйцо. Выразив — правда, несколько торопливо — приличное случаю сожаление, мистер Уэйс поспешил на Грэйт-Портленд-стрит. Но там он узнал, что хрустальное яйцо уже продано и что купил его вы­сокий смуглый человек в сером костюме. Здесь факти­ческий материал этой странной, но, на мой взгляд, чрезвычайно любопытной истории обрывается. Торго­вец с Грэйт-Портленд-стрит не знал, кто был высокий смуглый человек в сером, и не мог точно описать его мистеру Уэйсу. Он даже не заметил, в какую сторону этот человек направился, выйдя из лавки. Мистер Уэйс до конца испытал терпение торговца, изливая в беско­нечных расспросах свою досаду. Наконец, поняв, что затеянное им исследование рухнуло, он вернулся домой и с недоумением увидел, что его заметки не испарились, как сон, а попрежнему лежат на неубранном столе.

Легко представить себе горе и разочарование мисте­ра Уэйса. Он посетил торговца на Грэйт-Портленд-стрит еще раз и столь же безрезультатно, дал объявление в некоторые журналы, которые могли попасть в руки коллекционеров, написал письма в «Дейли кроникл» и «Нэйчюр». Однако два последних органа, подозревая мистификацию, просили мистера Уэйса подумать как следует, прежде чем настаивать на опубликовании сво­их писем. Ему дали понять, что эта странная история, лишенная каких бы то ни было вещественных дока­зательств, может повредить его репутации ученого. Между тем работа в больнице требовала, чтобы он безотлагательно занялся ею.

Таким образом, месяца через полтора мистер Уэйс поневоле отказался от поисков хрустального яйца, если не считать двух-трех его визитов к некоторым антиква­рам. Яйцо до сих пор остается неразысканным. Впрочем, Уэйс признался мне, что время от времени им овладевают приступы рвения, и он бросает самые неотложные дела, чтобы снова отдаться поискам.

Найдется ли хрустальное яйцо, или оно потеряно навсегда, и мы ничего не узнаем о нем, об этом можно только гадать. Если теперешний его обладатель — кол­лекционер, он не мог не узнать через антикваров о том, что яйцо разыскивается. Уэйс уже выяснил, что пастор и «восточный человек», с которыми имел дело мистер Кэйв, были не кто иные, как преподобный Джемс Пар­кер и молодой яванский принц Боссо-Куни. Им я обязан некоторыми подробностями этой истории. Настойчи­вость принца объяснялась просто любопытством и оригинальничаньем. Ему непременно хотелось купить хрустальное яйцо только потому, что Кэйв так неохотно с ним расставался.

Вполне вероятно, что во втором случае покупателем был не коллекционер, а просто случайный прохожий, и, может быть, хрустальное яйцо находится сейчас на расстоянии какой-нибудь мили от меня и украшает чью-нибудь гостиную или даже служит пресспапье, не обнаруживая своих замечательных свойств. Эта мысль отчасти и побудила меня написать историю хрусталь­ного яйца в форме рассказа: так она легче всего попа­дет на глаза читателю.

Мое собственное мнение о хрустальном яйце вполне совпадает с мнением мистера Уэйса. Я думаю, что меж­ду хрусталем, укрепленным на вершине мачты на Мар­се, и хрустальным яйцом мистера Кэйва существует какая-то тесная связь, в настоящее время совершенно необъяснимая. Мы оба полагаем также, что хрусталь мог быть послан с Марса на Землю (еще в незапамят­ные времена) с тем, чтобы дать марсианам возможность ближе познакомиться с нашими земными делами. Весь­ма вероятно, что в нашем мире находятся также хруста­ли, соответствующие хрусталям других мачт. Ясно одно: никакой ссылкой на галлюцинации изложенные факты объяснить нельзя.